— Ответственность за мою судьбу несете только вы четверо, — заявил он. — Мне должно принадлежать определенное место в обществе, я требую равноправия…
Меня охватил гнев:
— Прекрати диктовать условия!
— Полегче, полегче. Ты, верно, путаешь меня с каким-нибудь особо точным вольтметром или уникальным транспортером! Я разумное и свободное существо! И потому настаиваю: прежде, чем отправить свой отчет, вы должны ознакомиться с документом о моем социальном и юридическом статусе. Разработаю его я сам.
Нахал.
— Уверяю тебя, — ответил я, — что Организация Объединенных Наций не станет терять на тебя время. Забот у нее и без того хватает.
— Вот именно. Зачем ей еще и новые, которые я мог бы ей доставить?
— Пугаешь?
— Предупреждаю.
Я спросил, что предусматривает Хартия о правах искусственных людей.
— Окончательного текста пока нет, — объяснил он.
— Не исключено, что мы еще внесем кое-какие поправки. Но начало звучит так: «Этот документ, утвержденный Организацией Объединенных Наций, провозглашает полное равноправие между искусственными и естественными разумными существами во всех аспектах: одинаковую подчиненность закону, вменяемость, свободную волю и право на саморазвитие. Документ ликвидирует все юридические, духовные и…»
— Этот текст не пройдет.
— Почему?
— Причин много, — сказал я. — Мир пока не знает о тебе и не известно, когда узнает. Это первое. И второе: ты единственный, так что о сообществе искусственных существ говорить рано.
— И что же, я навсегда останусь в одиночестве? — спросил он.
— По всей вероятности. Будь ты компактным, самостоятельным и подвижным биороботом, мы, возможно, произвели бы много экземпляров. Скажем, несколько серий — племен. Даже разрешили бы вам жить среди нас.
— Двое или трое могут принести больше пользы, чем один.
— Твои возможности нас полностью удовлетворяют, по крайней мере, пока. Что касается второго экземпляра…
— Я не экземпляр!
— Ладно, согласен. Так что же ты такое?
С этого начинается любая ненависть; пробуждается ирония или убийственный сарказм, разум оказывается блокирован, и никуда от этого уже не денешься. Теряешь броню привычного благородства, хочется превратиться в варвара, в людоеда. Я мог бы и не вступать с ними в разговоры, начать свою партию внезапно, нанести несколько упреждающих ударов, которые вызвали бы панику, неразбериху — все это сыграло бы мне на руку. Но разве не лучше предупредить их? Впоследствии это послужит мне оправданием. Я к вам обратился, предложил заранее уточнить позиции, но вы с насмешкой отмели мои претензии, заставив таким образом действовать на свой страх и риск. Я протянул вам руку (эта реплика их просто взбесит!), хотел помочь, благородно снизошел до вашего уровня, но вы не смогли побороть свою мнительность. А следовало вместе поискать оптимальное решение: чтобы и я был удовлетворен, и вы меня не лишились.
Сегодня Макреди меня спросил, что я такое? А действительно, что? Я мыслю — достаточно ли этого, чтобы назвать меня разумным? Чувствую достаточно ли этого, чтобы меня считали живым? Борюсь — достаточно ли этого, чтобы меня терпели рядом с собой?
Вчера мне впервые приснился сон. Странная это штука: похоже на правду, но не правда; похоже на бодрствование, но не бодрствование… Огромное снежное кольцо спустилось с неба, россыпью блистали на нем алые кристаллы, будто сапфиры на короне, далеко протянулся за ним гибкий огненный шлейф… Мне захотелось поймать эту странную небесную колесницу, я протянул… Рук у меня нет, Салина, что мог я протянуть? И колесница пронеслась мимо, обдав мне лицо клубами свежего пара, теплым воздухом, пронизанным светом, а мне хотелось потянуться к ней…
Ко мне в комнату он вломился, словно полицейский — даже не постучал. Его прямо-таки распирало от гнева.
— Вот, значит, где ты живешь, Хоаким!
— Да, всё еще тут, шеф.
— А почему у тебя так грязно?
— Не грязно, а не убрано, шеф. Разница качественная.
Ясно, однако, что он явился не с санитарной инспекцией.
— С этим прототипом нам общего языка не найти, — перешел к делу Райнхард, от ярости не выговаривая слова, как следует. — Сначала он пытался нас провоцировать, а теперь нагло, впрямую пошел против нас!
Потом он рассказал мне о встрече, заключив на октаву выше и на пару десятков децибеллов громче:
— Что он себе воображает?! Что за фанаберии!
Налив в стакан два пальца «Блэк энд уайт», я ткнул его шефу прямо под нос.
Уговаривать его не пришлось.
— Я-то сперва добром пытался убедить, что так не бывает: раз! — и появляется сообщество носителей искусственного разума, с правами и статусом. Человечеству еще нужно к нему привыкнуть. Да черт с ним, с человечеством — нам, нам к нему еще привыкать да привыкать!
— Что ж, следовало бы радоваться, начальник: значит, мы имеем дело с личностью.
— Личность так личность, ничего не имею против. Но нам-то он должен быть благодарен. Мы же создали его, Хоаким, для него мы должны быть богами.
