Непрочны и балконные перила, хоть врезаются в ладони. Мама умерла, когда ей как раз исполнилось столько же, сколько мне сейчас. А вдруг мне отпущено всего ничего? Отсчет начался, и может, уже завтра все произойдет?
Должен я что-либо чувствовать заранее? О каком ремонте может идти речь? Вот он, ночной воздух, звуки шоссе, больные деревья под окном – как много всего – надолго ли?
Боже мой, я все же хочу этого ребенка, пусть он станет моим продолжением, может быть, я смогу что-то чувствовать потом, через него. Нет, не бывает. Как мне успеть, когда собственная жизнь оказывается быстрее меня? Невыносимо терять ничье небо, ничьи деревья. А если своего ребенка? Ведь, умирая, ты его теряешь, он-то остается здесь. Остается, чтобы умереть в свою очередь и тем умножить и мою смерть: бесконечный ряд.
Начинается, началось знакомое жжение в подвздошной области. Как страшно не знать, сколько, сколько еще. Что следует предпринять в первую очередь, с чем не связываться. И Люсю, Люсю я тоже потеряю, я старше ее почти на двадцать лет, а женщины в принципе живут дольше. Ни от чего она меня не спасет, ее волосы цвета небытия легкого серого оттенка только притягивают неизбежное. Вдвоем страшнее. Ко всему прочему, терять ее. А если она первая умрет от родов?
Как хочется увидеть солнце, невыносима тьма, невыносим страх, а пустота все ближе. Вдруг уже завтра? Или сегодня. Как тяжело не знать, увидишь ли следующее утро, невыносимо. Увидишь ли ее. Увидишь ли своего ребенка, еще не зачатого. А если все кончится вот-вот, вместе с пиком приступа? Крутит пустота, крутит. Еще минута, и все. Как страшно, Господи, не могу больше! Не могу терпеть неизвестности, страха своего, пустоты ненавистной. Еще секунда, и меня скрутит, не смогу разогнуться. Но последний шаг навстречу ей – пустоте – за балконные перила я успею сделать.
Пальцы как плохо сгибаются. И колени. Не успеваю! Быстрее перенести вес тела.
Как ударил – неужели все? – воздух навстречу!
Даже там, за порогом, на выщербленном асфальте, он казался смешным из-за крайне нелепой позы, которую случайно приняло его тело.
Если с самого начала условиться и придерживаться только фактов, оставив за бортом предположения и размышления, то ситуация описывалась просто: они оказались на необитаемом острове.
А раз договорились без предположений, то и не станем рассуждать, заметил ли Коростеленко, капитан катера, его отсутствие, захотел ли специально проучить за неуживчивость, за гонор, за вчерашнюю безобразную ссору, в конце концов, – или катер ушел без двух пассажиров нечаянно?
Что касается ее, ведь речь о двух бывших пассажирах, – ее обыкновенно не замечали: брала ли она пробы грунта на местности, смешивала ли реактивы в лаборатории или коктейли на кафедральной вечеринке. Не замечали. Никогда. И это факт. Можно было бы удивиться, почему ее до сих пор не оставляли, не забывали на берегу, но договоренность о верности факту заставляет вернуться к вещам действительно ценным и весомым.
Итак, у них остались на двоих: перочинный нож, зажигалка, полпачки сигарет, бесполезные для жизни на необитаемом острове приспособления для отбора проб и две нераспечатанные бутылки водки, плохо спрятанные в кустах лаборантом Гришей в расчете на завтра. Завтра катер последний раз подойдет к острову, и с Ладогой в этом сезоне будет покончено.
Она любила его два года. Бессмысленно.
Она осталась на острове специально, когда увидела, что он не вернулся на катер. Сошла на берег и села на плоский серый камень, такой огромный, что в луже посреди него привольно разместились плавунцы, шитики, головастики-подростки, водомерки и водоросли.
До завтрашнего утра, до прихода катера, ему придется заметить ее. Слушать, что она говорит, говорить самому, ужинать с ней, ночевать, просыпаться. А если он уйдет, как сейчас, все равно ему придется вернуться к ней. До завтра.
Он вернулся через час. Он был зол и стерильно вежлив.
Темнело еще достаточно поздно. Они успели набрать веток, даже соорудили нечто вроде шалаша. Настоящих робинзонов из них не получилось, совместное хозяйство ограничилось костром и шалашом. После того, как она развалила намечающийся остов жилища и он язвительно попросил: «Только, пожалуйста, не помогай мне!» – она сидела и смотрела, как он таскает сушняк для костра. Пила она из вежливости, чуть-чуть: боялась опьянеть, да и водку пить не умела. В десять вечера он, сморенный усталостью и алкоголем, уснул, предоставив всем желающим право сколь угодно долго смотреть на себя. Среди ночи проснулся, удивился, что она до сих пор не спит.
– Ты никак, боишься? Или замерзла? Ложись поближе!
Тесно прижался к ней спиной и снова безмятежно захрапел, во сне переменил положение, обнял ее, но так и не проснулся.
Затекла шея, болела поясница. Казалось, что уснуть невозможно. И невозможно расстаться с ним завтра. Нет, уже сегодня. Они и так лежали, разлученные его упрямым сном. Костер погас, даже и не тлел, прилетел неизбежный комар, без колебаний выбирая его плоть. Она задремала.
