— Помню, а то как же. — Бабушка Уля дрожащей рукой переставляет на столе чашки. — Видеть не видела, а на всю жизнь запомнила. Вот как получается. Горе у нас на всех одно, а каждую мать по-своему ранит.
— Накапать вам капель?
— Не надо капель. Да ты не горюй. И без капель оклемаюсь.
— Ульяна Ивановна, — меняем мы тему разговора. — Расскажите, как повязку после операции снимали. Волновались, наверно?
— Еще как волновалась. Руки-ноги сомлели. Зажигалки на крыше тушила — так не боялась! Не могу глаз открыть и все тут. Вдруг опять темная ночь! Тут Михаил Григорьевич, доктор, положил мне руку на голову, как малому ребенку, и говорит: «Что ж вы медлите. Посмотрите на белый свет, стосковались о нем поди…» Разлепила я веки — а в глазах все кругом идет. Как бы ледоход на Москве-реке и льдины сшибаются и друг на друга наползают. А потом среди этого мельтешения лучик прорезался, тонюсенький, вроде соломинки. И через этот лучик все в моей душе перевернулось. «Солнце!» — кричу я Михаилу Григорьевичу не своим голосом. А он тут же повязку мне на глаза. Для первого разу, мол, довольно! А я плачу в три ручья и все твержу: «Мне бы только Победу увидеть… Победу!»
За окном раздался первый залп салюта. Погасили свет, раздвинули занавески. Прижав руки к груди, бабушка Уля беззвучно плакала.
Скорей бы ослабели морозы. В Москве с топливом еще очень трудно. Из ста пятидесяти семи домов на нашем участке только в двух паровое отопление! Комнаты отапливаются чаще всего керосинкой, а керосин выдается по талонам. Тетя Дуня и Евгения Павловна Капризина разносят их по квартирам.
Холодно. Когда слушаешь больного, жильцы пододвигают закопченную пирамидку, где за слюдяным окошечком живут оранжевые языки огня.
Пять обледенелых ступеней ведут в подвал, к квартире № 12. Обитая ветхой рогожей дверь с характером, но открывается сразу.
— Здравствуйте, доктор, — приветствует Кузьминична. Голова ее замотана красной тряпицей. На костистых плечах — серая ватная стеганка. — К кому пожаловали?
— К Александре Ивановне Афанасьевой. Как у вас тепло, уютно.
— Тепло! — подтверждает Кузьминична. — Дышим в в десять ртов. Обогреваемся. — И смеется.
— А как Александра Ивановна? Сын ее дома?
— Опохмеляется. Да вы входите, — она распахивает передо мной дощатую дверь.
Мутный серый свет вливается в окна комнатки. За тусклыми стеклами подвала мелькают то валенки, то кирзовые сапоги, то не по-зимнему легкая обувь. Давно пора бы переселить жильцов из подвалов в хорошие квартиры. Помешала война.
— Здравствуйте, Александра Ивановна. — Одним взглядом охватываю фигуру больной, поникшую голову с пучком жиденьких волос. Женщина выглядит значительно старше своих лет. И какая душевная усталость в ее глазах… Как необходимы ей сейчас внимание, ласковое слово. Если можно было бы войти в аптеку, протянуть рецепт: «Пожалуйста, отпустите моей больной хотя бы немного радости!»
— Что у вас болит, Александра Ивановна?
— Второй день не могу глотать, — отвечает женщина. Осматриваю ее горло, такое же бледное, как она сама. «Ангина? Вроде бы нет».
— Ангины нет. У вас анемия — следствие расстройства питания. Но вы, Александра Ивановна, не огорчайтесь. Все это поправимо. Выпишу вам дополнительную карточку на молоко, назначу уколы витаминами. Кроме того, пейте настой хвои, в нем много витамина- С, и обыкновенные дрожжи. Завтра утром сдайте кровь на анализ. Послезавтра приду к вам. А главное — не расстраивайтесь! Постарайтесь думать о хорошем. У нас такая радость — освобожден Никополь! Вечером смотрите салют — двадцать залпов из двухсот двадцати четырех орудий. Так что давайте радоваться! Договорились?!
С лица Александры Ивановны сходит выражение печали. Взгляд проясняется.
— Хорошо, доктор. Спасибо.
Но все оказалось гораздо хуже, чем я предполагала. Случилось просто непоправимое: Александра Ивановна — умерла. На следующий день, когда я была на обходе, к ней срочно вызвали Люду Вяткину. Люда определила у больной дифтерию зева. Это было чрезвычайное происшествие даже для военных лет.
Вместо обычного собрания участковых бригад состоялась срочная конференция врачей поликлиники.
Общее горе сплачивает теснее, чем общая радость. За длинным столом — мои товарищи. И как-то само собой получилось, что заместитель главного врача Наум Ильич Усыскин и заведующая терапевтическим отделением Софья Дмитриевна Чудовская, обычно сидящие рядом с главным врачом, сегодня оказались справа и и слева от меня. Напротив— представитель райздравотдела, эпидемиолог со строгим хмурым лицом.
Эпидемиолог задает мне обычные в таких случаях вопросы.
— Внимательно ли вы осмотрели горло больной? Почему не взяли мазка из зева на дифтерию?
