Пётр Поликарпович опустил руку, листок дрожал в заскорузлых пальцах. Он силился что-нибудь сказать, но горло перехватила судорога. По телу разливалась предательская слабость, он чувствовал, что вот-вот упадёт.
– Вот сволочи, десятку накинули! – услышал он возглас Николая. Тот со злостью смотрел в бумагу, по лицу ходили желваки. – Говорил я тебе…
Пётр Поликарпович лишь жалко улыбнулся.
– А у тебя что, тоже десятка? – спросил Николай, оборачиваясь. – Ну-ка, дай сюда!
Он взял из бесчувственных пальцев выписку и стал читать. По мере чтения лицо его напрягалось, каменело, наливалось кровью.
– Да что ж они, сволочи, делают, а! – воскликнул он. – Они что, совсем ополоумели?
– Ну ты это, потише тут ори, – внушительно произнёс конвоир. – Будешь возникать, доложу куда следует. Давайте сюда выписки.
– Ну вот ещё, – запротестовал Николай. – Я её себе оставлю, я законы знаю!
– Да зачем она тебе? – нахмурился конвоир. – Следователь велел забрать их у вас и принести ему.
– Вот пусть идёт и сам забирает, – отрезал Николай и посмотрел на Петра Поликарповича – верно я говорю?
Но тот остался безучастным. Приговор оглушил его, лишил воли к сопротивлению. Словно бы он оказался в безвоздушном пространстве и всё происходящее его уже не касается. Горячность Николая казалась ему нелепой, ненужной. Он уже не хотел ничего – ни спорить, ни доказывать свою правоту. Всё ему стало глубоко безразлично. Хотелось лечь на койку, отвернуться к стенке, закрыть глаза и ничего не видеть и не слышать.
Он сделал шаг и медленно опустился на нары, повернулся на бок, лицом к стене. Николай что-то говорил ему – Пётр Поликарпович не слушал. Тело его вдруг стало невесомым, он смежил веки и словно бы поплыл в тёплых волнах. Николай взял его за руку, потянул легонько, потом отпустил. Глянул вопросительно на конвоира, тот лишь пожал плечами.
– Вот до чего человека довели, – произнёс с угрозой.
Конвоир лишь хмыкнул.
– Ну что, отдашь выписку или начальника звать?
Николай протянул ему свой листок.
– На, бери. А его выписку не получишь. Скажи лейтенанту, пусть сам придёт. И бумагу пускай прихватит. Мы будем жалобу писать. Так и скажи.
