— Что ты говоришь? Кому показать твой стыд?
— Моим соплеменникам, дурень! — воскликнула Воршева. Ее голос отдался эхом по лесу. — Моим соплеменникам!
— Тритингам… — протянул Джошуа. — Ну конечно.
Она вышла из-за дерева, как злой дух, глаза ее сверкали.
— Я туда не пойду! Бери свое крошечное королевство и иди, куда хочешь, но я так позорно в свою родную землю не вернусь, такой… я не вернусь! — Она гневно указала на свое рубище.
Джошуа кисло усмехнулся:
— Это глупо. Посмотри на меня, сына великого короля Престера Джона! Я похож на чучело! Ну и что? Я вообще сомневаюсь, что мы кого-то из твоих увидим. Да если бы и увидели, так что? Твоя гордыня заставит тебя лучше умереть в лесу, чем показаться в лохмотьях каким-то возницам на дорогах?
— Да! — воскликнула она. — Да! Ты считаешь меня полной дурой! Ты прав! Я ради тебя бросила свой дом и земли своих отцов! А теперь ты предлагаешь мне вернуться туда побитой собакой? Я лучше тысячу раз умру, чем переживу такой позор! У меня уже и так ничего не осталось, так ты еще хочешь видеть, как я ползаю на коленях? — Она рухнула на колени. — Так вот, я тебя умоляю, не ходи в Верхние Тритинги. Или, если все же пойдешь, оставь мне пищи на некоторое время, и я пройду к этому месту лесом.
— Это полное безумие, — возмутился Джошуа. — Ты разве не слышала, что сказала Джулой? Если ситхи не поймают тебя как незаконно перешедшую границу, тебя схватят норны и сделают что-нибудь похуже.
— Тогда убей меня. — Она потянулась за Найдлом, висящим на поясе Джошуа. — Я умру, но не пойду к тритингам.
Джошуа поймал ее за запястье и заставил выпрямиться. Она извивалась в его руках, пиная его ноги своими, обутыми в сильно поношенные и замызганные туфельки.
— Ты ведешь себя, как ребенок, — сказал он сердито и отклонился от ее удара. — Ребенок с коготками.
Он развернул ее спиной к себе и, толкая вперед, повел к поваленному дереву. Он сел и притянул ее к себе на колени, крепко обхватив.
— Если будешь вести себя как капризное дитя, я так и буду с тобой обращаться, — объявил он сквозь стиснутые зубы, уклоняясь от ее попыток стукнуть его головой.
— Я тебя ненавижу! — задыхалась она.
— В это мгновение я тебя тоже ненавижу, — сказал он, крепче сжимая объятия. — Но это пройдет.
Наконец она перестала извиваться и обмякла, измученная борьбой.
— Ты сильнее меня, — простонала она, — но и тебе иногда нужен сон. Тогда я убью тебя и себя.
Джошуа тоже тяжело дышал: Воршева была не из слабых.
— Нас слишком мало осталось, чтобы убивать друг друга. А если понадобится, я здесь так с тобой и просижу, пока не настанет пора отправляться. Мы все пойдем к Сесуадре, и все ее достигнем, насколько это в моей власти.
Воршева снова попыталась вырваться, но быстро сдалась, почувствовав, что Джошуа не ослабил хватки. Она немного посидела неподвижно, дыханье ее замедлилось, дрожь в руках и ногах прекратилась.
Тени становились длиннее. Одинокая цикада, чувствуя приближение вечера, застрекотала.
— Если бы ты только любил меня, — сказала она наконец, глядя на темнеющий лес, — не было бы нужды убивать кого-либо.
— Я устал от разговоров, леди, — ответил принц.
Принцесса Мириамель и двое священнослужителей, ее сопровождавших, оставили Прибрежную дорогу и свернули поздним утром в долину Комеис, которая служила воротами в Наббан. Пока они продвигались по зигзагообразной дороге, бегущей по склону горы, Мириамель обнаружила, что ей трудно смотреть под ноги лошади. Прошло много времени с тех пор, как она впервые увидела Наббан и родной город своей матери, и желание поглазеть вокруг было чрезвычайно велико. Здесь фермерские земли начинали уступать место расширяющимся предместьям некогда величественного города. Долина в этих местах была усеяна поселками и городками, даже на крутых холмах Коммерии были разбросаны беленые каменные домики, подобно зубам выступавшие над поверхностью холмов.
Дымки бесчисленных очагов вились ввысь со дна долины, и над ней, как покрывало, парило сероватое облако. Обычно, насколько знала Мириамель, морской ветер уносил все облачка с синего неба, но сегодня не было ни ветерка.
— Так много народу, — поражалась она. — А в самом городе еще больше.
— В сущности, это не показатель важности города, — заметил отец Диниван. — Эрчестер почти в пять раз меньше, но Хейхолт — столица, известная во всем мире. А слава Наббана осталась в прошлом, конечно, это не относится к Матери Церкви. Наббан сейчас ее город.
— Замечательно, не правда ли, что те, кто казнил Господа нашего Узириса, теперь прижимают Его к груди своей? — промолвил Кадрах, ехавший несколько впереди. — У человека всегда оказывается больше друзей после смерти.
— Не понимаю тебя, Кадрах, — сказал Диниван, причем его симпатичное лицо посерьезнело. — В твоем замечании больше горечи, чем прозрения.
— Да? — спросил Кадрах. — Я просто говорил о том, как полезны герои, которые уже не могут постоять за себя. — Он нахмурился. — Да простит меня Господь, как бы я хотел выпить. — Он отвернулся от вопросительного взгляда Динивана и не продолжил разговора.
Струйки дыма что-то напомнили Мириамели.
