Ее затрясло. От картинки повеяло на нее таким холодом, которым не веяло от сырых коридоров Санкеллана. Ей показалось, что это привиделось ей в дурном сне или что она услышала об этом в одной из страшных детских сказок. Мириамель быстро положила книгу на место и отошла, вытирая руки о плащ, как будто прикоснулась к чему-то нечистому.
Неясные голоса послышались за тайной дверью, через которую вышел Диниван. Она подошла поближе, силясь различить слова, но они были слишком тихими. Она осторожно отодвинула занавеску и увидела полоску света, проникающую из соседнего помещения.
Это была, по-видимому, приемная Ликтора, потому что она была украшена пышнее, чем любое помещение, которое она видела со вчерашнего вечера, когда проходила через пустые залы в полусонном состоянии. Потолки были разрисованы сценами из Книги Эйдона. Высокие окна казались кусками серою утреннего неба. За стулом, стоявшим посреди комнаты, висело лазоревое знамя, на котором были вышиты Золотая колонна и Древо Матери Церкви.
Ликтор Ранессин, стройный человек в высокой шляпе, сидел на стуле, слушая толстяка, одетого в похожее на палатку одеяние эскритора. Диниван стоял рядом, нетерпеливо шаркая ногой по толстому ковру.
— …Но в том и суть, ваше святейшество, — говорил толстяк. Лицо его лоснилось, а голос был хорошо поставлен. — В такое время нужно избегать нанесения оскорбления Верховному королю… Ну, сейчас он не в очень доброжелательном настроении. Нам следует тщательно обдумать свое высокое положение, а также нужно считаться с расположением всех тех, кто смотрит на Мать нашу Церковь как на источник умеренности и доброго влияния. — Он достал из рукава коробочку, что-то бросил в рот, и его толстые щеки на мгновение втянулись.
— Я понимаю, Веллигис, — сказал Ликтор, подняв руку и мягко улыбнувшись. — Вы всегда даете хорошие советы. Я бесконечно благодарен Господу за то, что он свел нас.
Веллигис слегка склонил голову в знак признательности.
— А теперь, с вашего позволения, — продолжал Ранессин, — я должен уделить внимание бедному Динивану, который пробыл в пути несколько дней. Я жажду услышать его новости.
Эскритор преклонил колена — нелегкое дело для человека его размеров — и приложился к краю голубого одеяния Ликтора.
— Если я только зачем-нибудь вам понадоблюсь, ваше святейшество, я буду в канцелярии до полудня. — Он поднялся и, плавно покачиваясь, покинул зал, по пути бросив в рот еще один леденец.
— Вы и вправду благодарны судьбе, что Господь свел вас? — спросил Диниван с улыбкой.
Ликтор, согласно кивнул:
— Это действительно так. Веллигис служит мне постоянным напоминанием, что Люди не должны принимать себя всерьез. Он желает добра, но так безмерно напыщен.
Диниван покачал головой.
— Я бы очень хотел верить, что он желает добра, но советы его преступны. Если и впрямь Матери Церкви суждено доказать, что она является живой силой, творящей добро, то это время настало.
— Я знаю, как ты переживаешь, Диниван, — мягко сказал Ликтор. — Но сейчас не время для поспешных решений, о которых потом будешь долго сожалеть. Ты привез принцессу?
Секретарь Ранессина поклонился:
— Сейчас приведу ее. Она в моем кабинете.
Он повернулся и направился через приемный зал. Мириамель поспешно опустила занавеску, и, когда Диниван вошел, она снова стояла у жаровни.
— Пойдемте, — сказал он. — Ликтор уже освободился.
Подойдя к стулу Ранессина, Мириамель присела в реверансе и поцеловала край его одежды. Старик протянул удивительно сильную руку и помог ей подняться.
— Пожалуйста, садитесь рядом, — промолвил он, жестом попросив Динивана подать стул. — И принеси, пожалуй, еще стул для себя.
Пока Диниван ходил за стульями, у Мириамели была возможность впервые разглядеть Ликтора. Она не видела его почти год, но он, казалось, не слишком изменился. Редкие седые волосы по-прежнему обрамляли его красивое бледное лицо. Глаза были живыми, как у любознательного ребенка, в них даже была искорка лукавства. Мириамель не могла не сравнить его с графом Страве, правителем Пирруина. Морщинистое лицо Страве так и лучилось хитростью. Ранессин выглядел гораздо более простодушным, но Мириамели не нужны были заверения Динивана, что за его мягкой внешностью кроется очень многое.
— Ну, моя дорогая принцесса, — сказал Ранессин, когда они уселись, — я не видел вас со дня похорон вашего дедушки. Вы очень выросли, но, Бог мой, что за одежда на вас, моя леди. — Он улыбнулся. — Приветствую вас в Божьем доме. Вы в чем-нибудь нуждаетесь?
— Только не в пище и питье, ваше святейшество.
Ранессин нахмурился:
— Я не любитель титулов, а мой, к тому же, труднопроизносим. Когда я был юношей в Стеншире, я никогда не мог и помыслить, что закончу жизнь в далеком Наббане, где буду называться «Священным» и «Вознесенным» и никогда уж не услышу своего настоящего имени.
— А Ренессин разве не ваше настоящее имя? — спросила Мириамель.
Ликтор рассмеялся:
