Заря над опальной столицейГлядела спросонок так зло.Прохожих зеленые лицаНа миг отражало стекло.Скулили в воротах собаки,Горели костры на кругу,И — колокол черный — ИсакийКачался в летящем снегу.А там, за синеющей рамой,Глядя в электрический свет,Бессонный, горящий, упрямыйВсю ночь задыхался поэт.И, только-что сумерки стерло,Вскочив на придвинутый стул,Свое соловьиное горлоХолодной петлей затянул…Промерзли чухонские дровни,А лошадь ушами прядет.Никто и вольней и любовнейНад телом его не заржет.Покрыт простыней, без подстилок,Он едет к последней беде,И в мерзлые доски затылокНа каждой стучит борозде.А завтра в вечерней газете,Спеша на трамвае домой,Бухгалтер прочтет о поэтеВ столбце, обведенном каймой.Но дома — жена и ребята,Письмо и тарелка ухи.«Я тоже, — он скажет, — когда-тоПисал недурные стихи.Зато вот теперь, слава богу,Служу и живу ничего».Бродяга! Мечтатель! В дорогу,В дорогу, не слушай его!Уж лучше-б ты канул безвестней,В покрытую плесенью тишь.Зачем алкоголем и песнейГлухие сердца бередишь?За всех, кто вареньем и чаемЛенивую гонит хандру,Мы в каждой строке зажигаемВысокий костер на ветру.Чтоб слыть «негодяем» и «вором»,Лжецом и растратчиком слов,Чтоб плакать над их же позоромВ разбойном просторе стихов!<p>Евгений Сокол. «О страшных стихах»</p>
