Памяти Каталонии. Эссе (сборник) полностью

Мы уже были на передовой, когда до нас дошло известие, что, возвращаясь в Англию, Боб Смилли[51] был арестован на границе, доставлен в Валенсию и брошен в тюрьму. Смилли находился в Испании с прошлого октября. Несколько месяцев он работал в штабе ПОУМ, а затем, когда приехали другие члены Независимой лейбористской партии, отправился с ополчением на фронт, решив пробыть там три месяца перед возвращением в Англию, где собирался принять участие в пропагандистском туре. Прошло некоторое время, прежде чем мы узнали, за что его арестовали. Его держали в одиночной камере, и даже адвокату не разрешали с ним встретиться. В Испании – по крайней мере, на практике – habeas corpus[52] не существует. Можно провести в камере несколько месяцев без предъявления обвинения, не говоря уже о суде. Наконец мы узнали от одного вышедшего на свободу человека, что Смилли арестовали за «ношение оружия». Как выяснилось, оружием были две примитивные ручные гранаты, которые использовались в начале войны. Смилли вез их домой, хотел продемонстрировать на лекциях вместе с осколками бомб и прочими наглядными пособиями. Из гранат была удалена взрывчатка – остались пустые и безопасные металлические цилиндры. Было ясно, что это только предлог, на самом деле его арестовали за связь с ПОУМ. Уличные бои в Барселоне только утихли, и власти не хотели выпускать из страны очевидца, который мог опровергнуть официальную версию событий. В результате людей задерживали на границе под самыми разными предлогами. Возможно, изначально Смилли хотели задержать всего на несколько дней. Несчастье, однако, в том, что если уж ты оказался в испанской тюрьме, то задержишься там надолго – по приговору суда или без него.

Наша часть все еще стояла под Уэской, только теперь ее передвинули чуть вправо, и мы находились напротив фашистской позиции, которую несколько недель назад захватили и какое-то время удерживали. Я теперь был teniente, что соответствует второму лейтенанту[53] в английской армии, и под моим началом было около тридцати человек – англичан и испанцев. Документы о моем назначении были отправлены, но судьба их была неизвестна. Ранее офицеры ополчения отказывались от званий, хотя это означало прибавку к жалованью, но противоречило принципу равенства, царящего в ополчении. Теперь все изменилось. Бенджамина произвели в капитаны, а Копп дожидался звания майора. Правительство не могло обойтись без офицеров в ополчении, но старалось не давать им звания выше майора, желая, по-видимому, сохранить более высокие звания для офицеров регулярной армии и выпускников офицерских школ. В результате в нашей дивизии и, без сомнения, во многих других сложилась такая ситуация, что дивизионный командир, бригадный командир и батальонный командир – все были майоры.

На фронте было затишье. Бои за дорогу на Хаку прекратились и не возобновлялись до середины июня. Главную угрозу для нас представляли снайперы. Окопы фашистов находились в ста пятидесяти метрах от нашего лагеря, но располагались значительно выше, по обе стороны, так что наша позиция как бы клином врезалась в расположение противника. Самым опасным местом был угол этого клина – там мы несли основные потери от снайперских пуль. Время от времени фашисты стреляли по нам из гранатомета или другого оружия. Тогда раздавался ужасный грохот, поистине пугающий: снаряд летел беззвучно, и мы не успевали укрыться. Впрочем, большой опасности он не представлял: ямка, которую он оставлял в земле, была не больше таза. Ночи стояли теплые, но днем отчаянно пекло, москиты совсем озверели, и еще, несмотря на привезенную из Барселоны чистую одежду, мы быстро обовшивели. В покинутых садах на ничейной земле цвели вишни. Два дня лило как из ведра, блиндажи затопило, бруствер ушел на фут в землю. После такого потопа пришлось основательно повозиться в глине, копая ужасными испанскими лопатами без ручек, которые к тому же гнулись, как оловянные ложки.