Мирон поставил на газовую плитку почерневший алюминиевый чайник и присел у окна.
В этом сидении у окна, особенно осенью, когда летние краски день за днем сползали с неба и земли, было что-то ностальгическое, что-то сладко-печальное, создававшее особое ощущение.
В дверь постучали.
Мирон лениво поднялся — он не любил, когда его отвлекали от особых ощущений. Максу он сейчас не Открыл бы, но это был кто-то другой.
Дверь скрипнула, отворяясь.
В проеме стоял министр культуры. Мирон хорошо его знал.
Выглядел министр скверно. Потертые джинсы и дырявый свитер с олимпийским мишкой на груди. Глаза печальны и, пожалуй, заплаканы.
Мирон сделал шаг назад, приглашая гостя пройти.
— Чай будешь? — спросил он.
Министр кивнул.
Молча уселись за стол.
Министр вытащил из кармана джинсов сложенную в несколько раз бумажку. Развернул, протянул Мирону.
«Приказ об окончательном сокращении Министерства культуры и ликвидации подведомственных ему учреждений».
Дальше Мирон читать не стал. Он заварил чай, разлил по большим, красным в белый горох, бульонным чашкам, поставил на стол жестяную банку с сахаром.
— Сюда они не придут… — говорил, потягивая чай, министр. — Я сжег всю документацию кладбища, теперь его как бы и нет. Ты меня не прогонишь?
Мирон мотнул головой.
В дверь постучали.
Министр приподнялся.
— Это свои… — успокоил Мирон. — Немцы…
Министр снова сел, глотнул чаю, — Не понимаю японцев, — сказал он вдруг. — Они убили искусство своим электричеством.
Мирон кивнул. Он тоже не любил электричества.
Снова постучали. Хозяин домика впустил Макса.
Макс долго извинялся. Он забыл вовремя перевести свои песочные часы, и они отстали.
Пили чай втроем. Макс декламировал Гете. Министр попробовал прочитать Пушкина.
Мирон сходил за водой на озеро и снова поставил чайник на газовую плитку., - Друзья! — призывно сказал министр и тут же запнулся, а помолчав с минуту, вытащил откуда-то плоскую бутылку коньяка. — Четыре звездочки… Вы помните, что это значит?!
Макс и Мирон молчали.
— В наше время это лучшее лекарство, изобретенное человечеством, осмелев, заговорил министр. — Все мы, и вы, товарищ немец, — остатки, погибающей, исчезающей навеки великой русской культуры, давшей миру столько гениев, столько Достоевских, Гоголей и Пушкиных…
Министр говорил горячо и проникновенно. Когда-то он был известным актером-трагиком.
— А вот и чай вскипел! — оставил Мирон.
— Мы не должны исчезать, потому что вслед за нашими варварами могут прийти и другие поколения взгляд которых на культуру будет совсем иным…
Воцарилось молчание, которым воспользовался Мирон, чтобы заварить крепкий чай и разлить его по большим, красным в белый горох, бульонным чашкам.
— А стаканчики у тебя есть? — спросил министр.
— Стаканчики?! — философски произнес Мирон.
— Это не лекарство, — твердо заявил Макс. — Это нельзя принимать вовнутрь… От этого погибли многие северные народы…
— А как же это надо принимать?! — остолбенело посмотрел на немца русский министр.
— Нет никакой культуры пьянства, — сказал Макс.
— Я люблю принимать ванны… — задумчиво произнес Мирон.
Министр растерялся. Он взглядом поискал понимания у Мирона, потом у немца, но тщетно.
— Что же делать с коньяком? — спросил он негромко.
Макс и Мирон переглянулись.
— Принять наружно… — Мирон сопроводил свои слова взглядом, не терпящим возражений.
Министр сник, словно вспомнил то, что больше никогда не повторится.
Макс и Мирон вскочили, следом медленно встал министр.
Мирон сделал шаг к штабелю уложенных колесиками наружу рояльных ножек, провел рукой по колесикам — они, проворачиваясь, взвизгнули.
— Ради такого случая… — глядя на ножки, заговорил Мирон.
— Нет, — взволнованно перебил его Макс. — Нельзя… Как же ты будешь сохранять культуру, если сделаешь это… Мирон покорно убрал руку с рояльных ножек и вышел во двор.
— Иди к ванне, а мы сейчас сами соберем дров… — напутствовал Макс.
Мирон поплелся к ванне. На ходу погладил рукой по карману махрового халата, нащупал коробок спичек, и на душе стало спокойнее.
Из щепок и мелких веточек он разжег под ванной маленький костер. Посмотрел на воду — чуть желтовата, но в принципе не грязная — ведь он не мылся, только полежал минут сорок…
Солнце снова светило — ветерок расчистил небо.
Макс и министр, негромко беседуя, волокли к ванне какие-то доски.
Высоко в небе, над Мироном, звонко и чисто пела птица. Он задрал голову и восхищенно смотрел на нее.
Треск ломающихся досок заглушил пение.
Маленький костер обложили уже более основательно, дровами.
Трое мужчин сидели на корточках, глядя под ванну и ожидая, когда через уложенные шалашиком доски прорвется пламя.
Вода нагревалась медленно.
Птица улетела.
Костер шипел и потрескивал.
Мирон, взяв у министра бутылочку с коньяком, открутил пробку и задумчиво, капля за каплей, вылил ее содержимое в желтоватую воду.
Министр массировал лоб — тяжесть происшедшего в последние дни мигренью.
Вскоре ему предложили раздеться — согласно правилам гостеприимства, он должен был принимать ванну первым.
Вода еще не была достаточно теплой, но эмалированное дно приятно грело ступни.
