Трем экзаменам подвергается в жизни человек: испытанию нуждой, испытанию страхом, испытанию богатством. Если он может переносить нужду с достоинством; страху — не поддаваться; живя в достатке, понимать чужую нужду — он — человек.
Однажды я спросила у Туси:
— Как, по-вашему, наиболее кратко и точно сформулировать основную ошибку наших педагогов, критиков — или, скажем, редакторов Детгиза — в подходе к литературе? В чем она?
Туся ответила мгновенно, без всяких затруднений:
— Они думают, будто искусство — это правильная идея в занимательной форме. Между тем, это нечто совсем иное; в настоящем искусстве нет идеи в форме; связь другая, гораздо более органическая. Да это вовсе и не связь двух явлений, а нечто третье.
— Если знаком с человеком и сразу узнаёшь его в его писаниях — его склад ума, его осведомленность, его остроумие — перед тобою, по-видимому, всего только способности. Признаки таланта другие. Берешь в руки рукопись и поражаешься: неужели это написал вон тот мой приятель? Откуда он это знает? Вот уж никогда не подумала бы, что он это знает!
Туся говорила о Шкловском:
— В его работах встречаются интересные мысли. Но вот знаете: есть такие собаки, которые умеют родить щенков, а выкармливать, воспитывать не умеют. Так и Шкловский: родит мысль, а додумать ее, вырастить, поставить в связь с другими — не в состоянии. Кто-то другой должен подбирать его мысли и выхаживать, растить их. Сам он из них ничего толкового сделать не способен.
— Прочитала книгу Нечкиной «Грибоедов и декабристы», — сказала мне однажды Туся. — Интересная книга. Но самое большое место в ней все-таки занимает и: Грибоедова нет, декабристов тоже маловато, а вот и тянется 700 страниц.
— Хочется иногда умереть, — сказала я Тусе однажды, очень утомившись. (Это было еще на Сущевской, задолго до Тусиной болезни.)
— И мне тоже, — сказала Туся, — очень. Но я не позволяю себе мечтать о смерти. Это было бы не по-товарищески, свинство. Это то же, что самой уехать в санаторий, а других оставить распутываться, как хотят.
* * * Мне часто случалось жаловаться Тусе на чью-нибудь очередную грубость — в домоуправлении, в издательстве, в Союзе. И сама она нередко жаловалась мне на грубость чиновников. Однажды, когда мы с ней рассуждали о природе чиновничьего хамства, она сказала:
— У советских служащих психология своего рода пенсионеров. Они рассматривают свою зарплату как пенсию, выдаваемую им государством на двух условиях: они должны являться в определенное помещение к определенному времени и находиться там 7 часов. Всё! О том, что в это же время, за эти же деньги они должны производить какую-то общественно-полезную работу — они и не подозревают. Они ссорятся, мирятся, флиртуют, рассуждают о ценах на мясо и на чулки, где что дают, где что выбросили, кто с кем живет… А тут являемся мы с вами, отрываем их от интересных разговоров, задаем неинтересные вопросы, требуем чего-то, и ждем, и настаиваем. Естественно, что эти странные претензии их раздражают.
На полушутливый вопрос одного молодого человека, на ком следует и на ком не следует жениться, Туся ответила:
— Жениться можно только на той женщине, с которой вам, мужчине, было бы интересно встречаться и разговаривать даже если бы она была не женщиной, а, как и вы, мужчиной.
— Терпеть не могу бабьих упреков: «Я отдала ему молодость, а он…». Что значит «отдала»? Ну, а если так, и держала бы при себе свою молодость до пятидесяти лет…
У Туси был дар замечательной характерной актрисы — тоже один из не реализованных ею талантов. В ленинградские времена она с аппетитом показывала всех наших студентов и студенток:
Ирину Грушецкую, сообщившую ей по секрету, что в Москве у нее намечается роман с кем-то из конструктивистов: «Я всегда думала, что мне нравятся худые, ан нет! — Длинная пауза. — Оказывается, я люблю полных»;
Крюкова, белокурого, томного маменькиного сынка, с колечком на пальце (Туся изображала, как он изящно изгибает этот палец с кольцом, записывая лекции);
Людмилу Помян, студентку, которая любила рассказывать, что она особенно нравится морякам: «стоит мне закурить на улице — и сейчас же подходит морячок. У меня что-то роковое в изгибе верхней губы, вы не находите?» — и у Туси начинала изгибаться, прямо змеиться верхняя губа.
— Вам не кажется, Лидочка, — спрашивала Туся, — что Степанов[24] (и она показывала его осклабленную, какую-то косую и многозубую улыбку) — удивительно смахивает на мертвую лошадиную голову? «Терем-теремок, кто в тереме живет»…
