– Черт возьми! Нет, вы только послушайте! – вырвалось у него. И торжественным голосом, каким оповещают о сенсации, он прочел: – «Вчера в галерее Мэддокса, Нью-Бонд-стрит, открылась выставка картин Стефена Десмонда. Мистер Десмонд, чья работа „Цирцея и влюбленные“, вызвавшая много споров, была удостоена в тысяча девятьсот тринадцатом году Люксембургской премии, недавно вернулся в Англию; он – сын достопочтенного Бертрама Десмонда, настоятеля Стилуотерского прихода в Сассексе. Его младший брат, лейтенант Дэвид Десмонд, был убит в боях у Ваймириджа. Настоящая выставка, устроенная в Англии на средства Ричарда Глина, представляет собой собрание картин мистера Десмонда, написанных преимущественно в военные годы, которые, насколько нам известно, он провел в сравнительной тиши Иберийского полуострова. Однако мы опасаемся, что, несмотря на это великое преимущество, мистер Десмонд трудился напрасно. Мы нашли его пейзажи примитивными, а композиции – нелепыми и вульгарными. Презрев наши исконные традиции, он утратил ясность видения и погряз в эксцентричности. Хотя его полотна не лишены фантазии и в известной мере передают ощущение зноя, они не могут расцениваться нами иначе как плод изощренной и расстроенной психики. Мы воздерживаемся от употребления более сильных выражений, но, возможно, найдутся люди, которые не будут столь тактичны. Короче говоря, нам неприятно это soi-disant[57] искусство, и мы не можем полюбить его».
Последовало напряженное молчание; затем Джофри добавил:
– Тут помещена фотография одной из картин. Полуголая шлюха, окруженная толпой омерзительных головорезов. На мой взгляд, вещь совершенно декадентская.
Он отшвырнул газету. Клэр, сидевшая неподвижно, с застывшим лицом, усилием воли подавила неудержимое желание тотчас взять ее. Тем временем генерал поднялся из-за стола и, повернувшись спиной к камину, в хмуром раздумье стал раскуривать трубку.
– Интересно, как воспримут это в Стилуотере.
– Плохо. Я уверен, что вся история начнется сначала.
– Я полагаю, он все-таки явится домой.
– А как же! У него, наверно, за душой-то нет ни гроша.
Генерал в задумчивости сдвинул брови.
– Боюсь, что Бертрам сейчас не в состоянии субсидировать его. Жаль… Очень жаль! Удивляюсь, как это у малого хватило духу сунуться в Англию.
– А я так нисколько не удивляюсь. Он, конечно, все время не оставлял мысли явиться сюда, когда отгремят бои.
До сих пор Клэр молчала. Но сейчас она отважилась заметить:
– Интересно, так ли уж плохи его картины, как об этом пишут.
– Боже правый! Да неужели ты не слышала, как о них отзывается этот репортер?
– Слышала, Джофри. Но мне эта критика кажется пристрастной. Автор сам признает, что ему непонятны картины Стефена. Возможно, он вообще недостаточно разбирается в искусстве.
– Недостаточно разбирается?! Да это же эксперт. Иначе он не писал бы в такой газете, как «Пост».
– Ну а Глин? – мягко, но слегка покраснев, настаивала Клэр. – Это известный художник. Почему же он субсидирует выставку Стефена, если его работы никуда не годятся?
– Потому что он под стать моему героическому двоюродному братцу и радикал до мозга костей. – Джофри метнул гневный взгляд на жену, несказанно раздраженный логичностью ее доводов. – Я убежден, что эта идея пришла им в голову где-нибудь в парижском погребке.
– Где бы они об этом ни сговаривались, – спокойно и рассудительно заметил генерал, – эта выставка – вещь крайне неприятная для нашей семьи… Крайне. Как вспомню Дэвида… а теперь еще это. – И он направился к двери. – С вашего позволения, Клэр, я сейчас позвоню Бертраму.
– Непременно позвони, отец, – поддержал генерала Джофри, поднимаясь из-за стола. – Встретимся в бильярдной. Сыграем по сотне и поговорим.
