В порыве отчаяния Стефен ускорил шаг и пошел вдоль моря. Когда он проходил мимо «Гранд-отеля», находившегося в самом центре бульвара, из вертящихся дверей вышел человек с квадратным черным чемоданчиком, в котелке и поношенном пальто с бархатным воротником и направился в сторону Стефена. Что-то в его фигуре, в характерном покачивании плеч показалось Стефену знакомым. И в самом деле, подойдя ближе, оба тотчас узнали друг друга.
– Черт возьми, да ведь это же Десмонд! Вот неожиданность! Рад тебя видеть, старина.
Это был Гарри Честер. Схватив руку Стефена, он крепко потряс ее, бурно выражая свою радость и без конца удивляясь тому, как тесен мир и как удачно свел их случай.
– Я зашел в «Гранд» пропустить стаканчик, хотел было выпить еще, да раздумал. А ведь если бы я не передумал, ни за что бы не встретил тебя. Провидение, старина. Ничего другого не скажешь.
Со времени их последней встречи Честер пополнел, на шее у него образовалась жирная складка, а узкий клетчатый пиджак спортивного покроя не мог скрыть округлившегося животика. Лицо его, все еще красивое, погрубело, и, хотя взгляд отличался прежним простодушием, он старательно избегал смотреть собеседнику в глаза, что не могло не показаться подозрительным даже тому, кто не знал его.
– Зайдем на минутку, я хочу выпить с тобой.
Они зашли в бар отеля; Честер улыбнулся барменше, привычным движением поставил ногу на медный обод и сдвинул на затылок котелок.
– Что будем пить? По кружечке пива? Мне – шотландского виски и чуть-чуть содовой.
– Что это привело тебя в Маргейт? – спросил наконец Стефен, когда ему удалось вставить слово.
– Дела, мой мальчик. Южное побережье – моя слабость. Я здесь живу во всех отелях по очереди.
– Ты бросил живопись?
– Господи, конечно! Давным-давно. В делах человека рано или поздно наступает прилив… Это еще Шекспир сказал, старина… У меня есть работа… и неплохая, черт возьми… – Он сообщил эту небылицу с беспечной улыбкой, поглаживая небритый подбородок. – Внедряю гигиену.
– Каким образом?
– Продаю мыло, старина… от фирмы братьев Глакстейн. Чертовски хорошая фирма. Я у них закрепился как следует… По правде говоря, собираюсь стать компаньоном. – И он поправил галстук в светло-голубую полоску, который, как только сейчас заметил Стефен, явно указывал на то, что в жизни Гарри произошла перемена к лучшему: это был галстук Итонского колледжа. – Работа – одно удовольствие. Я ведь люблю путешествовать.
Наступило молчание. Веселость Честера, бурная радость, которую вызвала в нем встреча со старым приятелем, не могли скрыть того, что в уголках его глаз залегли морщинки, а его обаяние, как и ворс на бархатном воротнике пальто, несколько поистерлось. Ногти у него – для человека, радеющего о гигиене своего народа, – были уж слишком грязные.
– Ты что-нибудь слышал о Ламберте? – помолчав, спросил Стефен.
– О Филипе? – На лице Честера появилось зловеще-сосредоточенное выражение. – Он потерпел полный крах. Элиза ведь ушла от него. Уехала с австралийским офицером, вернувшимся с фронта. А Филип рисует обои для какой-то захудалой фирмы в Шантильи – это последнее, что я о нем слышал. – Он умолк и покачал головой. – Насчет Эмми… ты, конечно, знаешь?
– Нет.
– Господь с тобой, старина! Да ты что, газет не читаешь? Однажды, примерно через полгода после твоего отъезда, она, как всегда, поднялась под купол для своего номера. Расследование потом установило, что трамплин был мокрый и плохо освещен, но Эмми перед этим где-то поужинала, и, по моему глубокому убеждению, ей было море по колено. Словом, она неправильно взяла старт, потеряла равновесие, перекувырнулась, упала и сломала себе шею.
Стефен молчал. Он знал, как Честер умеет врать, но тут не сомневался, что это правда. Известие о гибели Эмми, правда, потрясло Стефена, но вместе с тем он воспринял это так, точно к нему самому оно не имело прямого отношения, а лишь указывало на окончание давно забытой истории, уже не игравшей никакой роли в его жизни. Да, впрочем, у Стефена не было и времени над этим раздумывать, так как Честер снова заговорил о себе – на этот раз его болтовня была, пожалуй, и не ложью, а скорее самообманом наглеца: закрывая глаза на то, что он всего лишь мелкий коммивояжер, работающий на комиссионных, забывая о неоплаченных долгах, о выклянченных ссудах, о рюмках вина, выпрошенных у друзей, о ночевках в дешевых гостиницах, о том, что его уже десятки раз выгоняли с работы, Честер придавал своим рассказам такую убедительность, что собеседник почти начинал верить его праву носить галстук старинного колледжа для избранных как символ величайшего преуспеяния в жизни. Если не считать нескольких поверхностных вопросов, Честер явно не интересовался делами Стефена. Право же, в этом легкомысленном шарлатане, никогда ни на секунду не впадавшем в уныние и не опускавшемся до горьких глубин истины, было что-то чуть ли не героическое, вызывавшее восхищение. Но вот он взглянул на часы над стойкой бара и неожиданно оборвал свои разглагольствования.
