– Сколько же это составило?
– Почти десять тысяч фунтов. Конечно, – поспешила пояснить Каролина, – на руки она получила гораздо меньше, но проценты оказались такие неслыханные, что в результате долг ее вылился в эту сумму. Это было самое настоящее вымогательство, шантаж, если угодно, но отец решил уплатить, чтобы его не таскали по судам, так как против мамы, конечно, был бы возбужден процесс. «Лучше с честью разориться, – сказал он, – чем вынести еще и этот позор…»
– В дополнение к тому, которым я покрыл его, – мягко докончил за нее Стефен.
Она отвернулась и некоторое время смотрела печальным и в то же время осуждающим взглядом на панораму печных труб, расплывавшуюся за неровным оконным стеклом.
– А разве Хьюберт ничем не мог помочь? Или Джофри?
Она отрицательно покачала головой.
– Им самим нелегко приходится. Хьюберта совсем замучили налоги и высокие ставки, которые он был вынужден установить рабочим. Фруктовый сад не дает больше никакой прибыли. А Джофри, насколько мне известно, заложил Броутон. – Помолчав немного, она добавила: – Мы вообще почти не видим их.
– М-да! – сказал он наконец. – Мама, конечно, пожила в свое удовольствие. И я в известном смысле всегда восторгался ею: делала все, что хотела. А где она сейчас?
Каролина выпрямилась, затем сдавленным голосом, с видом человека, вынужденного открыть последнюю мучительную тайну, сказала:
– В частной психиатрической клинике в Дулвиче.
Стефен с минуту смотрел на нее удивленными глазами, затем громко расхохотался. Каролина побелела: пораженная и расстроенная, она глядела на него, не в силах слова вымолвить от возмущения. Господи боже, что с ним такое, как он может так постыдно вести себя? Она вспомнила слова Клэр, которая в одной из своих долгих бесед с нею, пытаясь оправдать Стефена, сказала, что все художники – люди крайне неуравновешенные. Неужели он тоже не вполне нормален? Она в тревоге нагнулась к нему и потрясла его за плечо.
– Не смей! Ты что, с ума сошел?
– Извини, пожалуйста, – сказал он, совладав наконец с собой. – Мне просто показалось это занятным окончанием удивительно веселой жизни.
– Веселой! Да у тебя нет сердца! Мне… мне стыдно за тебя.
– Послушай, Кэрри, не надо всех подряд жалеть, в том числе и себя. Я знал людей, чья жизнь была куда более тяжелой, чем твоя сейчас или когда-либо прежде. Я жил в Испании у одной старой слепой женщины. Трудно представить себе, как она существовала: вечно полуголодная, чуть не замерзая зимой и едва дыша от зноя летом, она не только жестоко страдала от нужды, но и познала весь ужас полного одиночества, и все же никогда не жаловалась. Не надо так унывать.
– Да как же я могу не унывать, когда все так плохо? Если бы еще ты был хорошим сыном, жил дома, стал священником и помогал отцу управляться с делами, в том числе и с мамой, мы бы сейчас по-прежнему жили в Стилуотере. Ты пользовался бы любовью, уважением…
– А теперь меня ненавидят и презирают…
– Стефен! – Она снова нагнулась к нему и просительным жестом положила ему руку на плечо. – Ведь и сейчас еще не поздно. Ты так нужен отцу. Он все еще…
– Ради всего святого, Кэрри! – резко оборвал он ее. – Ты же знаешь, что я женат. Неужели ты хочешь, чтобы в вашем четырехкомнатном домике поселились еще мы двое? Право же, у тебя гениальная способность предлагать совершенно немыслимые вещи.
– В таком случае нам не о чем больше говорить. – Она вздохнула, натянула мокрые нитяные перчатки и взяла свой искалеченный зонт.
– Постой, – остановил он ее, внезапно вспомнив что-то. – Разве это заведение в Дулвиче не из самых дорогих? Откуда же вы берете столько денег?
– Нам помогает Клэр. Она так добра. – И Кэрри добавила: – Я как раз еду к маме. Тебя это, конечно, нисколько не интересует, но она часто говорит о тебе.
– В таком случае не поехать ли мне с тобой? Я бы с удовольствием навестил ее.
Каролина в изумлении уставилась на него, не зная, принимать ли его слова всерьез или считать очередной выходкой этой странной натуры, и только было хотела высказать свое одобрение, как он лишил ее этой возможности, сказав со странной усмешкой:
– Сегодня плохое освещение и писать все равно нельзя.
