– Словом, я ее взял. И это не было сделано наобум. Прежде я поговорил с тремя членами комиссии – Стидом, Элкинсом и Прозеро, – все трое чертовски славные ребята и хорошие художники. Да не смотри ты на меня так! Во всяком случае, сделай одолжение, позволь мне объяснить, как все произошло.
– Говори же, бога ради.
Глин, который тоже был немало раздражен, еще больше покраснел и с трудом сдержал готовую сорваться с языка резкость.
– Можешь ругать меня, сколько душе угодно. Но запомни: я действовал из самых лучших побуждений. – Помолчав немного, он продолжил: – Заседание отборочной комиссии состоялось сегодня утром в одиннадцать часов. Ты, наверное, знаешь, как это происходит. Члены комиссии – во главе с председателем – сидят в креслах, поставленных полукругом в одной из галерей Берлингтонского дворца. Служители вносят одну за другой картины, ставят их на постамент, и члены комиссии голосуют. В случае одобрения поднимают руку или палец, в случае отклонения держат руки на коленях. Ну, должен тебе сказать, что в этом году картины были на редкость плохие – ничего интересного, кроме каких-нибудь двенадцати полотен, а все остальное – обычная мазня, серенькие пейзажи, цветы во всех видах и унылые портреты. В таких условиях комиссии приходилось быть особо снисходительной – ничего иного ей не оставалось делать, так как в противном случае выставку просто пришлось бы отменить.
Глин вновь умолк и провел рукой по волосам.
– Мы уже почти заканчивали просмотр, когда внесли твою «Пустошь», – по правде говоря, я специально так подстроил. И должен тебе сказать: после всего, что ей предшествовало, – тут Глин хватил кулаком по столу, – она действительно производила сильное впечатление. Воцарилась тишина, какая редко бывает в этой комнате. Мои коллеги так и впились в картину глазами. Я сразу понял, что они ошеломлены. Я поднял руку, а за мной и те трое, про которых я тебе говорил. Потом поднялась еще одна рука. И еще… словом, пять голосов – все из числа тех членов Академии, которые не оплевывают все новое, восхищаются Матиссом, Боннаром и Люрса и могут отличить хорошее от плохого.
Несмотря на свое решение слушать спокойно, Стефен почувствовал, как дрожь прошла по его телу, и он не сводил напряженного взгляда с собеседника. А тот продолжал:
– В конце комнаты сидит другая группа, они держатся всегда вместе. Это старый сэр Мозес Стенсил, леди Дора Даунз, Каррингтон Вудсток и Мансей Питерс. Все это старая гвардия, и силу их мы всегда недооцениваем. Стенсил пишет только коров: он написал их больше, чем Купер, больше, чем Арпиньи написал овец; говорят, он держит свою любимицу – голштинскую корову – у себя в студии в Блюмсбери. А Вудсток – тот собачник, типичный здоровяк-сквайр, который запечатлел на своих полотнах, по-моему, всех охотничьих собак Англии и даже на заседания в Академию является в бриджах и белом галстуке; леди Дора занимается кенсингтонскими интерьерами – ты, конечно, видел репродукции в приложениях к рождественским номерам журналов; а Питерс – это просто Питерс. Тут я ничего больше не могу сказать. Я и не ожидал, что этой компании понравится твоя картина. Да кому нужно, чтобы она им понравилась? Тут двух мнений быть не могло. Однако я не беспокоился. Есть такое неписаное правило: если хоть один академик голосует за картину, все остальные автоматически соглашаются с ним. Итак, я уже был уверен, что все в порядке, как вдруг поднялся Стенсил, просеменил к постаменту, покачал головой и, повернувшись к нам, сказал:
«Я искренне надеюсь, что комиссия вспомнит о своей ответственности перед нацией, прежде чем высказать благоприятное суждение об этой работе».
Вообще-то, не было случая, чтобы кто-либо выступал с речью по поводу какой-нибудь картины, и потому все смутились и в комнате воцарилось молчание. Тут вылезла леди Дора:
«Это, конечно, безобразно новаторское полотно».
«Ну и что же в этом плохого? – спросил я. – Нам нужна свежая кровь».
«Только не такая, – возразил Вудсток. – Это совсем не то, что нам надо».
Эта маленькая перепалка приостановила голосование, и Стенсил, продолжавший стоять у твоей картины, посмотрел на меня:
«Вам нравится эта живопись, мистер Глин?»
«Очень».
«А вы не находите, что картина слишком темна и непонятна?»
«Нисколько».
«В таком случае, может, вы будете любезны объяснить мне, что означают эти многочисленные черные тени в нижней ее части?»
«Это идут люди».
«Неужели я так выгляжу, когда иду по Пикадилли?»
«Возможно, и не так. Эти люди моложе вас».
«Вот как. Благодарю за напоминание о моей древности. А что это за экипаж слева на переднем плане?»
«Это тележка уличного продавца, запряженная ослом».
«Ничего подобного, – вмешался Вудсток. – Разве это осел? Вы только посмотрите, какие у него бабки».
«Но это же не цветная фотография, хотя, по-видимому, только такая манера письма вас и устраивает. А здесь передано настроение – и с большим чувством».
«При таком варварском рисунке?»
