– О, – произнесла мадам, опуская глаза, – я не придавала особого значения тому, что говорилось тогда. Я ведь еще не имела удовольствия знать мсье так, как знаю его сейчас… после приятного и довольно продолжительного общения… Теперь мсье обучает моих детей и бывает запросто у меня в доме и при этом всегда так сдержан и учтив, как и подобает хорошо воспитанному, достойному молодому человеку. Мсье Стефен… – Она впервые назвала его по имени и в ту же секунду ощутила приятное стеснение в своей могучей груди. – Если бы даже вы не сказали мне ни слова, уже по одному этому рисунку я бы, конечно, поняла, что вы необыкновенно талантливый художник.
Такая глубокая лесть смутила его, но он сказал любезно:
– Может быть, вы хотите оставить этот набросок себе?
Вопрос заставил ее слегка призадуматься – ведь ей предлагали сделать приобретение, – но колебание длилось всего секунду. Она ответила серьезно, по-деловому:
– Да, мсье Стефен, хочу и сегодня же вечером переговорю об этом с мужем. Возможно, конечно, он скажет, что вы, дескать, рисовали во время урока, за который вам платят жалованье, и что в этом случае…
– Дорогая мадам Крюшо, – поспешно перебил ее Стефен, – вы меня не поняли. Я просто хотел, чтобы вы оставили себе этот набросок на память.
Глаза ее заблестели, но на этот раз не от алчности, а под наплывом тонких и более сложных чувств. Она подавила вздох и с нежностью посмотрела на Стефена.
– Я принимаю ваш подарок, мсье Стефен. Поверьте, вам не придется об этом жалеть.
Она впервые сидела так близко к нему, и у нее положительно закружилась голова… Никогда в жизни не испытывала она ничего подобного от близости мсье Крюшо. Но девочки уже начинали проявлять нетерпение, требуя внимания, и мадам Крюшо испугалась, что она может себя выдать. Бросив Стефену быстрый, но многозначительный взгляд в тщетной попытке выразить то, что заставляло так бешено колотиться ее сердце, мадам поднялась, прошептала: «Au revoir»[16] – и удалилась в лавку.
Неделю за неделей Стефен жил в состоянии апатии. Дни протекали как в тумане, и вот теперь он обнаружил вдруг, что снова может писать. Он опять возрождался к жизни и ощущал прилив новых сил и необычную остроту видения. Этот маленький городок с его бесцветными обитателями, казавшийся ему прежде бесплодной пустыней, преображался у него на глазах и становился живым источником вдохновения. Стефен написал ратушу, потом плац перед казармами, затем вид на город из окошка своей мансарды – живописное и странное нагромождение крыш, наконец, еще одну прелестную композицию в черно-серых тонах – процессию монахинь, бредущих с раскрытыми зонтиками под дождем после вечернего богослужения. Холсты, приобретенные у Наполеона Кампо, оживали один за другим, потом складывались в углу комнаты.
Стали приходить письма от Пейра и Глина, и это тоже приободрило Стефена. Жером предполагал остаться в Пюи-де-Дом на всю зиму, а Глин собирался приехать осенью на недельку-другую в Лондон. Каждый настойчиво уговаривал Стефена присоединиться к нему, но он, конечно, не мог принять их предложение. Стефен начал писать и был счастлив. В этом состоянии возрождения души ежедневные занятия с девочками Крюшо, естественно, превратились в обременительную необходимость, и порой ему было нелегко, отложив в сторону кисти, мчаться в бакалейную лавку в ту самую минуту, когда освещение казалось особенно удачным. И хотя, выражаясь языком его нанимателей, деньги ему платили недаром и уроки оправдывали себя, мысли Стефена витали далеко, и по окончании занятий он уже думал только о том, как бы поскорее добраться до дома.
Быть может, именно потому, что Стефен был слишком погружен в себя, он как-то не заметил перемены, которая произошла в обращении с ним мадам Крюшо, или если заметил, то не придал ей значения, хотя перемена эта все более и более бросалась в глаза. Как изменился к лучшему его стол, не заметить, конечно, было невозможно, но Стефен воспринял это как выражение благодарности со стороны хозяйки за преподнесенный ей набросок. Да и другие знаки внимания, которыми она его одаряла, Стефен приписал тому же. У мадам Крюшо теперь уже вошло в обычай присутствовать при завтраке учителя и настойчиво его потчевать. Впрочем, ее забота о нем этим не ограничилась.
– Мсье Стефен, – задумчиво и участливо произнесла как-то мадам, – меня беспокоит, хорошо ли вы устроены. Едва ли мадам Клуэ достаточно о вас заботится.
– Что вы, вполне достаточно, – отвечал он. – Она очень славная женщина.
– Однако она отвела вам такую убогую каморку.
– Вы разве видели мою комнату? – удивленно спросил он.
– Случайно… – Мадам покраснела. – Я часто прохожу мимо… Когда иду в церковь. Вашей хозяйке не мешало бы проявить вкус, кое-что там добавить… устроить поуютнее, чтобы вам было удобней и приятней.
– Да нет, что вы. – Стефен улыбнулся. – Мне нравится так, как есть… чтоб было пусто и побольше воздуха.
– Но это не годится, – настаивала она. – Я замечаю, что у вас не проходит кашель.
– Пустяки… Я кашляю только по утрам.
