– Я уже говорил вам, сэр, что такая картина за сто тысяч франков – это находка. Но если вы не желаете, чтобы я оставил ее за вами, дайте мне знать, вот и все. Говоря по чести, у меня есть другой покупатель.
Последовало молчание, прикосновение затянутой в перчатку руки к рукаву пиджака, несколько произнесенных вполголоса слов, после чего прозвучало уже отчетливо:
– Считайте вашу картину проданной.
Мсье Тесье ответствовал на это всего лишь легким наклоном головы без всякого подобострастия, но с должным уважением к только что проявленному хорошему вкусу. Затем он проводил покупателей до дверей, и, когда, заложив руки за спину, склонив голову, он в задумчивости направился обратно, Стефен встал.
– Мсье Тесье, простите за беспокойство. Не можете ли вы уделить мне пять минут?
Торговец картинами резко вскинул голову, потревоженный среди своих раздумий, а вернее всего – подсчетов, и в его полузакрытых глазах промелькнули испуг и досада, словно при виде чего-то неприятного и надоевшего. Казалось, он одним взглядом охватил стоявшую перед ним жалкую фигуру – от промокших грязных ботинок до наспех завернутых в бумагу холстов под мышкой.
– Нет, – проговорил он, – не сейчас. Вы видите: я занят.
– Но, мсье Тесье, – с решимостью отчаяния дрожащим голосом настаивал Стефен. – Я прошу вас только взглянуть на мои работы. Неужели художник не может попросить вас даже о таком одолжении?
– А, так вы художник? – Тесье втянул в рот выпяченную губу. – Поздравляю вас. Известно ли вам, что каждую неделю меня донимают, выслеживают, осаждают различные доморощенные гении, и все они уверены, что я упаду в обморок от восторга, как только взгляну на их отвратительную мазню. Однако ни у кого еще не хватило нахальства потревожить меня здесь, в разгар моей осенней выставки, когда я занят по горло.
– Я очень сожалею, что потревожил вас. Но это дело не терпит отлагательства.
– Не терпит отлагательства? Для вас или для меня?
– Для нас обоих. – Стефен судорожно глотнул воздух. Он был так взволнован, что говорил как помешанный. – Вы только что продали Милле за довольно крупную сумму. Я случайно услышал, простите. Дайте мне возможность показать вам свои работы, и вы увидите, что они не хуже тех, барбизонских.
Тесье снова взглянул на Стефена, отметил про себя его истощенный вид, ввалившиеся глаза.
– Прошу вас, – сказал он устало, кладя конец затянувшейся беседе. – В другой раз, пожалуйста.
Он отступил в сторону, шагнул за порог и скрылся в салоне. Стефен, начавший было с лихорадочной поспешностью развертывать свои холсты, застыл на месте и с минуту стоял совершенно неподвижно, белый как мел. Затем лицо его приняло какое-то странное выражение, и он направился к двери. Когда он вышел на улицу, плохо завязанная бечевка развязалась, холсты выскользнули у него из рук и скатились с мокрого тротуара в канаву.
Стефен подобрал их и тщательно вытер, с нежностью, которая могла бы показаться смешной. Когда он наклонился, чтобы подобрать холсты, голова у него закружилась, все поплыло перед глазами. Но он упрямо, как одержимый, продолжал твердить себе, что не сдастся. В Париже есть другие торговцы, не такие наглые, как этот отвратительный Тесье. С ними, конечно, легче будет договориться. Он медленно пересек мостовую и направился на улицу Боэти.
Два часа спустя, промокший до нитки, он вернулся к себе на площадь Сен-Северин все с теми же тремя холстами под мышкой. Он был так измучен, что у него едва хватило сил взобраться по лестнице. На первой площадке он присел на ступеньку, чтобы передохнуть. В эту минуту дверь одним пролетом выше распахнулась и на лестницу вышел мужчина лет тридцати, худой, темноволосый, с желтоватым, словно восковым, лицом и глубоко посаженными, семитского типа глазами. Он был в рубашке без воротничка, в черном потрепанном пальто и в сабо. Спускаясь с лестницы, он едва не наткнулся на Стефена и поглядел на него с кривой усмешкой.
– Не повезло? – спросил он.
– Нет.
– А у кого вы были?
– Почти у всех… Начиная с Тесье.
– А у Соломона?
– Не помню уж.
– Он лучше других. Но сейчас никто из них не покупает.
– Я получил предложение. Подделать Брейгеля за двести франков.
– И вы взялись?
– Нет.
– Да! В жизни бывают свои мелкие неприятности. – Потом, помолчав, добавил: – Как вас зовут?
– Десмонд.
– А меня Амедео Модильяни. Заходите, выпьем.
Он поднялся обратно по лестнице и распахнул дверь своей каморки. Комната была почти такая же, как у Стефена, разве что еще более убогая. В углу, рядом с неубранной постелью, стояло несколько порожних грязных бутылок из-под вина, а посреди комнаты – мольберт с большой, почти законченной картиной маслом, на которой была изображена лежащая нагая женщина.
– Нравится? – Достав бутылку перно из буфета и наливая вино в стакан, Модильяни кивком указал на холст.
– Да, – сказал Стефен, помолчав. В тонких причудливых линиях было своеобразное очарование, что-то монументальное и удивительно чистое.
– Я рад. – Модильяни протянул ему стакан. – Но полицейский комиссар, конечно, набросится на меня. Он уже заявил, что мои обнаженные скандализируют общество.
