Принесли еще одну чашку, и хозяин любезно и радушно налил Стефену кофе, пододвинул блюдо с булочками. А затем и сам с аппетитом принялся завтракать, болтая без умолку. Он сетовал на войну, но, впрочем, предрекал ее скорый конец, описывал случай из своей практики, восхвалял красоты Малаги и ее превосходный климат – и все это весело и непринужденно, бросая по временам на своего гостя исполненный сочувственного любопытства взгляд. Неожиданно он сказал:
– Если бы вы не заговорили о вашем друге, я принял бы вас за самого пациента. Вы очень истощены.
– Я худ от природы.
– Вы кашляете.
– Это пустяки.
– Ну, пустяки так пустяки. В таком случае улыбнитесь, прошу вас, для разнообразия.
Стефен покраснел.
– Вы понимаете, я очень тревожусь за своего приятеля.
Кабра ответил не сразу. Он допил кофе, поднялся, затем неожиданно наклонился к Стефену и сжал его руку.
– Мы сделаем для него все, что в наших силах.
Они вышли из дома и минут через пять были на пункте первой помощи, где в глубине мощенного булыжником двора стоял санитарный автомобиль – кабриолет с парусиновым верхом, пристегнутым ремнями. Доктор бросил свою сумку на сиденье, завел мотор, и минуту спустя они уже катили через предместье, удаляясь из города с удивившей Стефена быстротой. Насколько доктор Кабра был словоохотлив вначале, настолько стал теперь молчалив. Вцепившись в руль обеими руками, низко пригнувшись к нему, доктор чем-то напоминал маленького бентамского петуха. Пренебрегая всякой осторожностью, но ни на секунду не переставая сигналить, он стремительно вел машину, с поразительным презрением к опасности срезал, не снижая скорости, углы и заставлял так накреняться высокий неуклюжий автомобиль, что казалось, он вот-вот перевернется. Но зато, оставляя за собой клубы пыли, автомобиль быстро пожирал расстояние, которое Стефен прошел в это утро пешком. Через час они промчались мимо пещерного селения, свернули на узкую тропу, ведущую к холмам, и, подскакивая на буераках, покатили прямо через пустошь к домику Луизы Мендес. Когда они вошли в пристройку, Пейра лежал вытянувшись, с компрессом на лбу. Луиза сидела у стола и выжимала влажную тряпку над миской с водой. Стефен подошел к больному.
– Я привез вам врача, Жером. Как вы себя чувствуете?
– Мне было очень худо. – Пейра повернул потемневшее, осунувшееся лицо к Кабра и устремил на него исполненный подозрения взгляд лихорадочно блестевших глаз. Руки его судорожно перебирали одеяло. – Но сейчас кризис миновал, и я теперь быстро пойду на поправку благодаря заботам этой доброй женщины.
– Ел он что-нибудь? – спросил доктор, ставя на стол сумку и открывая ее.
– Нет, сеньор, только пил воду. Он очень много пьет.
– Вода, родниковая вода – это очистительная сила. Хотя теперь мы не причисляем ее к разряду элементов, как это делали античные философы, тем не менее вода очищает организм, обновляет кровь…
– И утоляет жажду, – прервал больного Кабра. – Вас мучит жажда?
– Да, как будто.
– Болит голова?
– Нет. Но, признаться, у меня ужасно звенит в ушах. Именно поэтому… – Пейра с усилием приподнялся на локте; он еле шевелил сухими, растрескавшимися губами, – я все думал о колоколах… об их бесконечном разнообразии… Даже если не считать гонгов, цимбал, бубенцов… Существуют, например, овечьи и коровьи колокольчики, колокольцы на санях или на упряжи, колокольчики в домах, колокольчики, звон которых созывал римлян в бани, колокола, звонившие к Сицилийской вечерне, когда восемь тысяч французов были убиты по приказу Джованни да Прочида, колокола, возвестившие резню Варфоломеевской ночи, сигнальные колокола, свадебные колокола, погребальные колокола и, конечно, церковные. В сочинении «De Tintinnabulis»…[55]
– Amigo[56]. – Кабра успокаивающе положил руку на плечо Пейра. – Прошу вас: хватит о колоколах. Помолчите и дайте мне вас осмотреть.
Пейра закрыл глаза и в изнеможении откинулся на спину, предоставив доктору щупать ему пульс и измерять температуру.
– Нога все еще болит?
– Нет, – чуть слышно, но торжествующе прошептал Пейра, не открывая глаза. – Она не болит совершенно.
Стефен, пристально наблюдавший за лицом врача, отметил в нем какую-то едва уловимую перемену.
– Вы абсолютно ничего не ощущаете?
– Абсолютно ничего.
– Ну, в таком случае вы, вероятно, позволите мне взглянуть на нее?
Кабра откинул одеяло и склонился над койкой. Стефен, охваченный тревогой, стоял у окна и видел только, как движутся руки врача, снимающего повязку. Кабра не замешкался с осмотром ноги. Когда он выпрямился и заговорил, в голосе его звучала наигранная бодрость.
– Вот что, amigo, не пора ли нам перебраться на более удобную постель? У нас, в больнице Святого Мигеля, найдется для вас местечко. И я намерен сейчас же, не откладывая, перевезти вас туда.
Пейра протестующе пошевелил губами, но не издал ни звука. Стефен видел, что этот впечатлительный большой ребенок объят страхом. Он жалобно глядел на Стефена.
– Друг мой, когда я пожертвовал наши деньги во славу святой Терезы, я никак не думал, что она так мне за это отплатит.
Кабра за столом укладывал свои инструменты в сумку.
