— Откуда вы знаете?
— Слышу, как скрипят колеса тележки и как тяжело дышит ослик. — Лицо ее оставалось бесстрастным. — Ужин готов. Сегодня, если хотите, мы можем поесть вместе у меня за столом.
Стефен устроил осла на ночлег, помылся из ведра у колодца и вошел в дом. Так же как и пристройка, он состоял из одной-единственной комнаты и был обставлен почти столь же убого: стол да стулья, грубо сколоченные из ореховых досок. В углу стояла полная угля жаровня, на стене над ней висело несколько старых медных сковородок. У другой стены помещалась металлическая кровать, наполовину скрытая ширмой, и над кроватью — цветная литография девы Марии Баталласской. Земляной пол кое-где был застлан очень ветхими соломенными циновками.
Слепая жестом предложила Стефену сесть за стол, отрезала ему ломоть кукурузного хлеба, сняла с жаровни горшок и наложила полную тарелку бобов, приправленных красным перцем. Потом опустилась на стул напротив. Наступило молчание. Стефен спросил:
— А вы почему не едите?
Она повела плечами, оставив вопрос без ответа.
— Вам нравятся бобы? Давайте положу еще. К сожалению, у меня нет вина.
Бобы отдавали оливковым маслом и чесноком, но Стефен был голоден и, поев горячих сытных бобов, сразу почувствовал, как у него прибывают силы.
— Вы хорошо поработали сегодня, хотя для вас это дело непривычное. В эту зиму я не буду сидеть без топлива.
— Значит, здесь бывают холода?
Слепая кивнула.
— Ветром наносит снег с Сиерры. Случаются и очень большие заносы.
— Вам здесь, наверное, одиноко в зимнюю пору?
— Я привыкла. — Голос ее звучал бесстрастно. — Вот уже пять лет, как я живу одна. Со смерти мужа. Никому не хочется умирать. Но приходится.
— Вы жили здесь всю жизнь?
— Нет, друг мой. Я родилась в городе Хересе. Там я венчалась в церкви святого Дионисия. Мой муж работал в торговом доме Гонсалеса. Он был бондарь, делал обручи для винных бочек.
— Это хорошее ремесло.
— Да, но неверное. Если бы бочка интересовала его только снаружи, все было бы хорошо. Но он стал заглядывать внутрь, и его уволили за пьянство. А потом, когда сушили дрок, у меня заболели глаза от пыли. В Андалузии это дело обычное. Веки распухли, и я потеряла зрение. Сначала пробовала продавать лотерейные билеты. Это работа, которую дают слепым. Но вскоре заболела и так же, как мой муж, осталась без работы.
— Верно, вам пришлось туго тогда?
— Есть кое-что и похуже бедности… Унижение. В Хересе существует странный обычай. Его установили богачи. Бедняков одевают в синюю форму и посылают на улицу собирать милостыню в общий котел. Стоит получить хоть небольшую частицу этих денег, и ты уже считаешься нищим, и на тебя смотрят, как на человека пропащего.
— Это жестокий обычай.
— Вы правильно сказали, друг мой. Бывало, лежишь ночами без сна, голодная и мечтаешь о самом крохотном клочке земли, на котором можно было бы выращивать бобы. Как-то раз на последние две завалявшиеся песеты я просто уж с отчаяния купила десятую часть лотерейного билета. Всем сердцем, всеми помыслами, всем своим голодным нутром взмолилась я к святому Дионисию, чтобы он исполнил мою просьбу — чтобы мой билет выиграл.
— И он выиграл?
— Нет. Так и не выиграл. А месяц спустя погиб наш единственный сын, которому было тогда четырнадцать лет. Попал под поезд на переезде. Это было большое горе. Мы не ждали вознаграждения, но получили его. Богачи, которые из милости одевают бедняков, сочли нужным дать нам вознаграждение. И мы купили этот вот клочок земли и назвали нашу усадьбу «Усадьба Фелипе» — в честь сына.
— У вас здесь славный уголок, — сказал Стефен, желая сделать ей приятное.
— Был когда-то славный. Теперь все пошло прахом. Разве я могу одна управиться с хозяйством? Если была бы хоть какая-нибудь подмога. Но об этом нечего и мечтать.
Она умолкла. Стефен осушил свою чашку воды, слепая встала, зачерпнула ковшом воды из ведерка, стоявшего в углу, и снова наполнила чашку.
— А вы… Вы давно в Испании?
— Нет, недавно.
— И думаете остаться здесь?
— Нет. Как только мой приятель сможет ходить, нам придется уехать.
— А, ваш приятель… Видно, вы очень привязаны к нему. Завтра вы поедете в Малагу?
— Да.
— И вечером вернетесь?
— Если вы позволите. У меня нет другого пристанища. Но я постараюсь расквитаться с вами за все работой.
Слепая ничего не ответила, ее темное, обветренное, печальное лицо оставалось бесстрастным, но он понял, что сказал не так, как нужно, и поспешил исправить ошибку:
— Я не то хотел сказать — не расквитаться, конечно, а отблагодарить вас.
— Вы сказали правильно. Когда человек так беден, как я, некоторые слова теряют для него свой смысл.
— Но только не слова благодарности. — Внезапно Стефена осенила новая мысль. Он сказал: — У вас в хлеву стоит наш ослик с тележкой. Нам он больше не нужен, а вам может пригодиться. Я прошу вас принять его от нас в знак нашей глубокой признательности.
