“Призрачный издали сказочный город встает теперь, как нелепая путаница прямых линий дерева, поспешная дешевая постройка для забавы детей, расчетливая работа старого педагога, которого беспокоят детские шалости, и он желает даже игрушками воспитывать в детях покорность и смирение. Десятки белых зданий уродливо разнообразны, и ни в одном из них нет даже тени красоты. Они построены из дерева, намазаны облупившейся белой краской и все точно страдают однообразной болезнью кожи. Высокие башни и низенькие колоннады вытянулись в две мертвенно-ровные линии и безвкусно теснят друг друга. Всё раздето, ограблено бесстрастным блеском огня; он-всюду, и нигде нет теней. Каждое здание стоит, точно удивленный дурак, широко раскрыв рот, а внутри него облако дыма, резкие вопли медных труб, вой органа и темные фигуры людей. Люди едят, пьют, курят”.
Неудивительно, что, побывав на этом острове пошлости и “скучного уродства”, залитого “бесстрастным блеском огня”, Горький разгневанно пишет:
“Душу крепко обнимает пламенное желание живого, красного, цветущего огня, чтобы он освободил людей из плена пестрой скуки, сверлящей уши и ослепляющей глаза… Хочется поджечь всю эту прелесть и бешено, весело плясать, кричать и петь в буйной игре разноцветных языков живого пламени на сладострастном пире уничтожения мертвого великолепия духовной нищеты…”
Неожиданным отрадным явлением и кратковременным отдыхом от жутких впечатлений этого вечера явилась индейская деревня, целиком перенесенная откуда-то из глубин Америки в кошмарный хаос Куни-Айлэнда.Она выросла, словно тихий оазис. Проход в нее охранялся краснокожим красавцем с такой гордой осанкой, что невольно, глядяна него, все замолкали.
Мы обошли их жилища - вигвамы, знакомились с бытом индейцев, видели их жен, детей. В укладе их жизни чувствовались вековые традиции, какая-то поразительная уверенность в себе.
На все наши вопросы они отвечали упорным молчанием, только один из них неожиданно подошел к Горькому, красивым, гордым жестом коснулся его груди и что-то сказал ему, очевидно выражая ему свою симпатию.
В одной из палаток, довольно больших размеров, мы уселись на скамьях, и началось представление-танцы под звуки флажолетных флейт и барабанов. Танцевали индейцы в своих красивых головных уборах, с надетыми на плечи развернутыми орлиными крыльями.
Танец обращал на себя внимание своим необычайно сложным, но четким ритмом, богато украшенным синкопами. Танцующий подчеркивал их своими жестами, и внезапные остановки его не только не мешали непрерывности движения, но обогащали его своей неожиданностью.
Особенно это чувствовалось в танце, начинавшемся с тяжелых, медленных движений, с постоянным нарастанием звучности и быстроты. Танец захватывал своей эмоциональностью.
Впечатление усиливалось наличием огромных длинных змей, которые извивались в руках индейцев; танцоры брали их в зубы, а змеи обвивали танцоров своими кольцами.
Горький следил за каждым движением танца и, видимо, сильно увлекался их стихийностью, сложным ритмом, не меняющимся с самого начала до конца.
После этого вечера в наши домашние концерты вошли некоторые индейские песни, причем излюбленной стала “Покахонтас” - песня про индейскую девушку, напоминавшая музыку танца индейцев на Куни-Айлэнде.
Горький вообще охотно слушал музыку для танцев. Не могу забыть, какое впечатление на него произвел “Матчиш”, только что тогда появившийся в Америке. Вторая часть этой веселой пьесы, идущая на басах, почему-то в представлении Горького связывалась с католическими монахами, и он так образно, с таким юмором рассказывал об их жизни, об их выпивках, упитанных фигурах, что слушатели покатывались от смеха.
Как-то в воскресенье - день, когда хозяева сами себе прислуживают, а прислуга гуляет, - мы сидели всей компанией в любимой гостиной. Почтапринесларадостныеизвестия от Л. Б. Красина о том, что выиграно крупное партийное денежное дело. Чуткая Престония Ивановна сразу заметила, что у нас случилось что-то радостное, стала поздравлять своих “русских детей”, как она нас называла, и готова была затанцевать от радости за нас. Я сел к роялю и заиграл веселый кэк-уок. Заволжский очень талантливо начал подражать негритянским танцам, к нему присоединилась Гариэт Брукс, и, начав танец в доме, они под общий смех выбежали в залитый ярким солнцем сад. В саду к ним присоединился молодой парень - садовник, он же кучер и “на все руки мастер”. Танцуя вокруг дома, они подхватили горничную, негритянку-кухарку, те потащили с собой Престонию Ивановну, захватили самого Горького и Марию Федоровну, которая увлекла за собой Ивана Ивановича, и так, целым хороводом, плясали какой-то неизвестный танец: мы - на русский лад, американцы - по-своему.
Когда все уморились и сели за чай, Иван Иванович, с которого пот катился градом, неожиданно изрек:
- Спасибо, до сфиданья!
***
Однажды мы шли втроем не то по Бостону, не то по Филадельфии - Горький, Николай Заволжский и я.
