Они видели, какое впечатление производят на Горького, и это их вдохновляло.
Песня лилась за песней, и только поздний час заставил музыкантов уйти. Они стали приходить очень часто, и каждый раз трудно было расставаться с ними, - мы не уставали их слушать, они не уставали играть, а Мария Федоровна так их подкупила своим радушием, что они уже перестали стесняться и часто спрашивали меня:
- Синьор Николя, когда нам можно еще прийти к синьорам Горки?
Иногда мы целой компанией отправлялись гулять по Капри. По дороге к дворцу Тиберия стояла кантина (ресторанчик), где можно было передохнуть и выпить чудесного каприйского вина.
В этой кантине дочь хозяйки, Кармела, танцевала тарантеллу с неизменным своим партнером - Энрико. Обычно тарантеллу в Италии, в особенности для иностранцев, танцуют в несколько пар, под звуки мандолин и гитар, эта же пара танцевала под удары одного бубна, в который била, встряхивая бубенцами, толстая старуха. Кармела танцевала босиком и, хотя была довольно полна, легкости ее позавидовала бы любая балерина.
Горького сразу пленили красота и значительность танца, несомненно, почерпнутого из древнего брачного ритуала. Всё было построено на движении и ритме. Кармела то плавно двигалась, полная истомы, очаровывая своего возлюбленного, то бурно кружилась вокруг него.
Кончали они свой танец довольно избитой позой, очевидно, в угоду иностранцам. Танцорам казалось, что в эффектной позе - вся соль их танца. Делалось это для того, чтобы побольше взять с “форестьеров”, то есть с иностранцев. Кстати, Горький в шутку говорил не “форестьеры”, а “фокстерьеры”. Многие из приезжавших англичан и американцев, так же как эта порода собак, бегали, всюду совали свой нос, главным образом ради того, чтобы ничего не пропустить, всё увидеть, а зачем им это было нужно, они, наверное, не сумели бы объяснить.
К счастью, чуткие каприйские танцоры быстро поняли, что именно нравится в них синьору “Массимо Горки”. И танцевать они стали иначе, серьезнее, строже и лучше.
Как я и раньше замечал, Горькому импонировал необычайный ритм и содержание, вложенные в танец. Да и внешняя картина была очень контрастна: пестрые, яркие итальянские костюмы, ленты на бубнах в руках танцовщицы, оживленные смуглые лица, огненные глаза, светлые улыбки, открывающие белые зубы, и мрачная фигура старой, очень полной женщины, сидевшей в стороне, одетой во всё черное, с копной седых волос на голове, крючковатым носом, почти сходящимся с подбородком, глубоко запавшими черными глазами, которые неожиданно загорались, когда танец становился страстным. Лицо ее, покрытое сетью морщин, было серьезно, без улыбки, но в нем было затаенное чувство чего-то ею самою пережитого. Она била в бубен, трясла им в воздухе и этим как бы подтверждала, что всё это правда, так оно и было в жизни, так и будет.
Около старухи обычно стояла девочка в сером рваном платьице, с всклокоченными черными кудрями, маленькая и невзрачная, в особенности по сравнению со старухой, и вопила истошным голосом слова тарантеллы.
Танцевали в небольшой тесной комнате, но зрителям казалось, что перед ними залитая солнцем поляна, горы, цветы и зелень, море и масса народа… Перед ними два юных человеческих существа, прекрасных в выражении переполняющего их целомудренного чувства любви и влечения друг к другу, - он и она, - и когда танцовщица обвивала голову партнера своим брачным девичьим поясом, вытирая ему лоб, - это трогало до слез.
Горький смотрел и сам жил вместе с танцорами и, как часто с ним бывало даже в самые радостные минуты, слезы набегали ему на глаза. И не знаешь, бывало, на кого смотреть - на танцоров или на Горького!
Невольно вспоминается однаиз его сказок об Италии. Думаешь-не Кармела ли вдохновила его, не о ней ли он думал, когда писал:
“Грянул, загудел, зажужжал бубен, и вспыхнула эта пламенная пляска, опьяняющая точно старое, крепкое темное вино, завертелась Нунча, извиваясь, как змея, - глубоко понимала она этот танец страсти и велико было наслаждение видеть, как живет, как играет ее прекрасное непобедимое тело”.
***
Мне посчастливилось остаться на Капри на Новый год. Накануне, с вечера, утром, днем - целые сутки - остров шумел, пел, играл. Больше всего шума самыми невероятными способами производили забавные итальянские мальчуганы. Они организовали шумовые оркестры. Инструментами в нем были трещотки, колотушки, гребенки, железные пилы с погремушками и банки из-под консервов, набитые камешками. При этом они пели чудесную новогоднюю песенку, а запевалой был известный всему острову необычайной красоты альт.
У меня было много приятелей среди каприйских мальчуганов, они часто гурьбой окружали меня и просили взять с собой в кинематограф. Я водил их десятками, и они сторицею возмещали мне за это удовольствие: приносили интересные раковины, учили плавать, нырять.
