В говоре панны Марыли я впервые ощутил сладость польской речи и полюбил польский язык навсегда.
Не могу сказать, впрочем, что Польша сильно понравилась нам. В ее жителях не встречалось мне ничего шляхетского и рыцарского. Напротив, все было мещанским, хуторянским – и понятия, и интересы. Да и на нас в Восточной Польше смотрели настороженно и полувраждебно, стараясь содрать с освободителей что только возможно. Впрочем, женщины были утешительно красивы и кокетливы, они пленяли нас обхождением, воркующей речью, где все вдруг становилось понятно, и сами пленялись порой грубоватой мужской силой или солдатским мундиром. И бледные отощавшие их поклонники из поляков, скрипя зубами, до времени уходили в тень.
Наступала прохладная осень, мы получили приказ передислоцироваться в город Седльце, поближе к штабу фронта.
В конце лета до нас начали доходить слухи о Варшавском восстании. В разведотделе, где хорошо знали о ходе восстания, о нем говорили мало и неохотно отвечали на расспросы. Безыменский помалкивал.
Армия же, стоя почти на пороге погибающего города, вовсе не была осведомлена о происходящих событиях.
В середине сентября, отправляясь на машине из Седльца в Бялу-Подляску, я получил приказание прихватить на обратном пути нескольких людей из таинственного «хозяйства Романовского».
Стояла чернейшая ночь. Когда я вышел из дома, эти ребята уже сидели в кузове «доджа».
– Осторожней, парашюты помнешь! – прикрикнул на меня один из них.
В темноте нельзя было разглядеть их лица. Погрузив вещи, они молча стояли около машины.
– Пора, ребята, – произнес наконец кто-то. – Грудь в крестах или голова в кустах.
– Грудь в крестах – это вряд ли, а голова в кустах – это наверняка. – Гезагт – гетан[19], – по-немецки сказал первый. – Помните, что вы большевики.
– Грудь в крестах – это вряд ли. Прощай, капитан.
Остальные молча попрощались с тем, кого называли капитаном.
– Матке сообщи, – уже из машины крикнул совсем молодой голос. – В случае чего корову ей купи.
– Гезагт – гетан.
И мы тронулись.
При свете зажигалок можно было разглядеть моих спутников. Они были одеты в пальто с большим бортом и береты, так, как в наших довоенных фильмах одевали шпионов.
Переговаривались редко, но я начал различать их по голосам, покуда ехали до полевого аэродрома недалеко от Седльца. Один из них, судя по акценту, был поляк.
– Два часа, – сказал парень, которого называли Сашко. – Сегодня не полетим.
– У меня еще коньяк остался, – отозвался самый молодой.
Машина застопорила на повороте, шофер громко матюкнулся.
– Живые ругаются, – сказал младший.
Свет фар высветил колонну пехоты, шедшую к фронту и расступившуюся к обочинам перед машиной.
– Сколько их, куда их гонят! – сказал Сашко. – Идут, повинуясь одной воле.
– Много бы отдал, чтобы быть сейчас с ними, – отозвался младший.
– Нам лучше, – сказал поляк.
– Если б мы сейчас домой ехали, тогда было бы лучше, – сказал младший.
Я подождал на аэродроме, пока не вылетел «кукурузник» с тремя этими ребятами. Они летели в Варшаву.
Им удалось приземлиться и радировать о том, что поляк повредил ногу.
Большая часть парашютистов, посланных Романовским в Варшаву, погибла.
После разгрома восстания в разведотделе показывали капитана Ивана Колоса, малого с открытым русским лицом, с новеньким орденом боевого Красного Знамени на груди. Говорили, будто он вывел на нашу сторону Вислы большую группу повстанцев из Армии Людовой. Его я встретил в ЦДЛ через тридцать лет.
В октябре толки о Варшаве прекратились.
Было ощущение, что скоро откроется большая кампания – наступление на Берлин.
Ванька Радзевский был паренек, казавшийся забавным, типичное дитя войны, партизанский Гаврош. Немало таких мальчуганов приставало к частям. Они славно воевали, ибо были в том возрасте, когда и отвагу, и страх можно одинаково воспитать в человеке.
Отец Ваньки, районный партийный работник в Западной Украине, был схвачен гестапо и расстрелян со всей семьей. Уцелел один Ванька, принявший на себя страшную долю мстителя.
Вообще же он нуждался в ласке и, отданный мне на попечение, вскоре привязался ко мне. Был он сметлив, опытен не по годам в делах, которые рано знать детям. И весьма ленив по части учения. Я никак не мог заставить его прочитать растрепанную книжку повестей Гоголя, единственное подходящее чтиво, которое отыскал.
Зато Ванька был величайший дока по части раздобывания еды и самогона. Его инициативу постоянно приходилось пресекать.
