Памятные записки (сборник) полностью

«Сухая злоба нигилизма» (по выражению Леонтьева) в наше время превосходно переходит в потребность слепой церковной веры. Все что угодно – злобствовать или верить, лишь бы оправдать бездействие. Вера – наилучшее оправдание бездействия и, в сущности, свидетельство безысходности «сухой злобы».

Любовь, или приятие и терпимость. Первый принцип современного идеализма, как бы он ни назывался – христианство или просто демократизм.

Соборность – второй принцип, так же, как бы он ни назывался – церковь, партия или профсоюзная организация.

Все остальное – вера, партия или что угодно.

Все духовное уникально, потому что не детерминировано. Уникален акт творения, уникальна вселенная, уникален гений, уникальна история как история духовного творчества человека.

Все, что может быть моделировано, относится к области природы (материального)…

Философии жизни, которая эмпирически вырабатывается нашей духовной элитой, недостает метафизики. Исаич это почувствовал и понял, что нельзя строить учение без метафизики. В качестве таковой он принял ортодоксальную христианскую доктрину, тем только отметив место метафизики, но не пытаясь ее продумать.

Пока в качестве метафизики предлагается лишь это, в качестве вариантов – Соловьев, Бердяев, Флоренский.

Видимо, настало время выстраивать и метафизические представления, иначе философия жизни зайдет в тупик, упрется в серию нравственных догм, не одухотворенных понятием о их высшем значении.

Интерес к метафизике в значительной степени утрачен, потому что мы жили преимущественно насущными политическими проблемами, а в качестве философии исповедовали диалектический материализм, который является странной смесью гегельянства с наивным реализмом.

Размышления о смысле жизни и необычайные достижения теоретических наук толкают на поиски общего метафизического построения.

Я не хочу никакого христианства, иудаизма, мусульманства или буддизма. Я против любых названий, религий или идеологий.

Я хочу одного – любви, терпимости и вселенской идеи. И уверен, что все это возможно и в пределах благородного сознания интеллигента нашего века. Верьте, но не перевирайте, любите, но не перелюбливайте, терпите, но не перетерпливайте.

Хотите бога – имейте его. Не хотите – все равно – будьте терпимы и принадлежите вселенской идее добра. Все остальное – словеса, пустота, безобразие.

Съезд писателей окончился. Я был на нескольких заседаниях. В вестибюле Колонного (зала. – Г. М.) – кучки народа. Студенты, молодежь. У дверей офицеры в форме ГБ проверяют билеты и паспорта. Внизу, где гардеробная, книжные прилавки. Впрочем, книгами торгуют только в перерывах, иначе многие покинули бы зал заседаний. И так слишком много народу шляется в кулуарах. Большинство знакомы друг с другом. Это «средний» московский литератор или «молодые». Все жалуются: чертовская скука. Но не уходят. Бродят по коридорам, едят бутерброды, курят, передают очередные анекдоты и сплетни. «Сперва съезд шел гладковато, а теперь шолоховато…»; «…И весь “Кавалер Золотой звезды” не стоит хвоста “Золотого теленка”; “Его не выбрали на съезд, а Васька слушает, да ест…”» (это про Грибачева).

Худо ли, хорошо ли, но съезд идет. И это, конечно, большая сенсация. Все ждут. Чего? Что-то должно произойти, что-то, от чего литература вздохнет, воспрянет. Под всеми шуточками и брюзжанием проскальзывает эдакая надежда. Но пока ничего не происходит.

В зале нет оживления, но нет и тишины. Бесчисленные ораторы сменяют друг друга, провожаемые жидкими аплодисментами. Стоит легкое жужжание. Когда объявляют интересного оратора, происходит движение, зал наполняется. Слушают с интересом – Михалкова, Овечкина, Федина. Любая острота или критика в адрес руководства Союза (писателей. – Г. М.) находит отклик. Вообще аплодисменты сорвать легко – нужно ругаться. Но выступления забавные или любопытные тонут в официальных речах «националов». Жадное ожидание ничем не вознаграждается.

Президиум редко полон. Опершись головой на ладонь, сидит Катаев. Сонно помаргивает Маршак. Он старый и усталый. Симонов водит карандашом по бумаге, может быть, картинки рисует. Лицо у него одутловатое, нездоровое, хотя и не лишенное энергии и ума. При желании его внешность можно считать благородной. Приходит Сурков. Чем больше он стареет, тем больше становится похож на волка из сказки про Красную Шапочку. Седой, в очках и якобы добродушный. Шепчется с Фадеевым. Тот сидит, моложавый, подтянутый, востроносый. Явно недоволен. Порой суживает глаза, лицо становится злым. Нервно поигрывает желваками на скулах. Регулярное пьянство не сказывается на его наружности, в лице видны острота, недобрый прищур. Передают его слова: «Ну и скуку вы развели у себя на съезде».