Володыёвский ничего не заметил, так как липеки заслоняли от него место происшествия, зато Меллехович, громовым голосом крикнув своим людям, чтобы те, не задерживаясь, преследовали разбойников, сам бросился к балке и сломя голову съехал вниз.
Молниеносно соскочив с седла, он подхватил Басю на руки. Соколиный его взор в одно мгновенье скользнул по ней от макушки до пят, отыскивая следы крови, но тут он увидел мох и понял, что этот ковер уберег от гибели и Басю, и коня.
Приглушенный вопль радости вырвался из его уст.
Бася меж тем тяжело обвисла у него на руках, и тогда он изо всех сил прижал ее к груди, потом побелевшими губами стал целовать ее глаза, потом прильнул устами к ее устам, будто душу выпить из нее хотел; наконец весь мир закружился перед ним в бешеной пляске, и страсть, таившаяся в глубине сердца, как дракон в пещере, вспыхнула с необыкновенной силой.
Но в эту минуту со стороны степи донесся топот множества копыт, который быстро стал приближаться. Множество голосов закричало: «Здесь! В этом овраге! Здесь!»
Меллехович опустил Басю на мох и окликнул подъезжающих:
— Сюда! Сюда давай!
Минутою позже Володыёвский спрыгнул на дне балки, а за ним Заглоба, Мушальский, Ненашинец и еще несколько офицеров.
— Ей ничего не сделалось! — крикнул татарин. — Мох ее спас.
Володыёвский схватил на руки бесчувственную жену, другие бросились искать воду, которой поблизости не оказалось. Заглоба, сжав ладонями Басины виски, кричал:
— Бася! Деточка моя! Баська!
— Ей ничего не сталось! — повторил бледный как мертвец Меллехович.
Между тем Заглоба, хлопнув себя по боку, схватил манерку, плеснул в горсть горелки и принялся растирать Басе виски, а затем поднес фляжку к ее губам и наклонил, что, видно, оказало действие: прежде чем вернулись бегавшие за водой, Бася открыла глаза и, закашлявшись, стала хватать устами воздух — горелка обожгла ей нёбо и глотку. Спустя несколько минут она совершенно пришла в себя.
Володыёвский, не стесняясь присутствием офицеров и солдат, то прижимал жену к груди, то осыпал поцелуями ее руки, приговаривая:
— Любимая ты моя! Я чуть богу душу не отдал. Что тебе? Ничего не больно?
— Нигде! — ответила Бася. — Ага, теперь понимаю: конь подо мной оступился, оттого и помутилось в глазах… Неужто бой уже закончен?
— Закончен. Азба-бей зарублен. Едем скорей домой; как бы ты у меня не занемогла.
— Да я даже не устала нисколько! — сказала Бася.
И, окинув стоящих рядом воинов быстрым взглядом, раздула ноздри.
— Только не подумайте, что я со страху бежать пустилась. Хо! Да я ни сном ни духом… Клянусь любовью к Михалу, просто так, забавы ради, впереди них скакала, а потом выстрелила из пистолетов.
— От этих выстрелов одна лошадь пала, а разбойник живым взят, — вставил Меллехович.
— Ну и что? — продолжала Бася. — Такая беда со всяким может случиться, нет разве? Никакой опыт не поможет, если конь вдруг оступится. Ха! Хорошо, вы увидали, а то б нам здесь долго валяться.
— Первый тебя пан Меллехович увидел и первый на помощь кинулся; мы за ним скакали, — сказал Володыёвский.
Бася, услыхав это, повернулась к молодому татарину и протянула ему руку.
— Спасибо тебе, сударь, за твою доброту.
Меллехович ничего не ответил, лишь прижал Басину руку к губам, а потом, как простой холоп, смиренно поклонился ей в ноги.
Между тем на краю балки стали собираться солдаты и из других хоругвей. Битва была закончена; Володыёвский только отдал приказание Меллеховичу изловить тех немногих ордынцев, которым удалось ускользнуть от погони, и все без промедленья отправились в Хрептев. По дороге Бася еще раз оглядела со взгорка побоище.
Повсюду лежали людские и конские трупы: где вповалку, где поодиночке. К ним по безоблачному небу с громким карканьем тянулись несметные вороньи стаи и садились поодаль, выжидая, пока уедут еще оставшиеся на поле солдаты.
— Вон они, солдатские могильщики! — сказал, указывая на птиц концом сабли, Заглоба. — А не успеем мы отъехать, волчий оркестр явится и начнет над покойниками зубами клацать. Что ж, можно гордиться победою: противник, конечно, доброго слова не стоил, но Азба этот уже несколько лет в здешних краях разбойничал. Коменданты гарнизонов за ним, как за волком, охотились, да все без толку, покуда он на Михала не напоролся, — тут-то и пробил его последний час.
— Азба-бей зарублен?
— Меллехович первый его настиг и так, скажу я тебе, хватил повыше уха — сабля до зубов достала.
— Меллехович добрый солдат! — сказала Бася. И спросила, обратясь к Заглобе: — А твоя милость тоже небось отличился?
— Я не пищал, как сверчок, не прыгал, как блоха, и волчком не вертелся — не в моем вкусе эти насекомьи забавы, зато меня во мху подобно грибу искать не пришлось и за нос не понадобилось тянуть, да и в пасть мне никто не дул…
— Фу, сударь, не люблю тебя! — ответила Бася, выпятивши губки и невольно коснувшись ими своего розового носика.
Заглоба глядел на нее, улыбался и продолжал насмешливо бормотать себе под нос.