— Он называет себя литовским татарином, но странно, что никто из литовских татар не знал его раньше, хотя он и служит в их полку. Оттого и пошли слухи о его неизвестном происхождении, хотя у него прекрасные манеры. Впрочем, он хороший воин, хоть и не разговорчивый. Он оказал большие услуги под Брацлавом и Кальником, за что пан гетман произвел его в сотники, несмотря на то, что он был моложе всех во всем полку. Липки очень его любят, но среди наших он не очень терпим: слишком он человек угрюмый и, как вы изволили верно заметить, волком смотрит.
— Если он хороший солдат и за нас проливал свою кровь, то его следует принять в наше общество; к тому же и муж в письме этого не запрещает, — сказала Бася и, обратившись к пану Снитко, прибавила: — Вы позволите?
— К вашим услугам! — ответил Снитко.
Бася исчезла в дверях, а пан Заглоба обратился к пану Снитко с вопросом:
— Ну, как же вам понравилась жена пана полковника?
Старый солдат, вместо ответа, закрыв руками глаза и наклонившись вперед, сказал:
— Ай, ай, ай!
Потом он вытаращил глаза, закрыв своей широкой ладонью рот, и замолк, как будто устыдившись своего восторга.
— Пряник! А? — сказал Заглоба.
Между тем «пряник» опять появился в дверях, уже с Меллеховичем, который был испуган, как дикая птица.
— И из письма моего мужа, и от пана Снитко мы так много наслышались о ваших подвигах, что рады познакомиться ближе! Милости просим! Сейчас подадут кушать!
— Прошу… подойдите-ка поближе! — сказал пан Заглоба.
Мрачное, хотя и красивое лицо молодого татарина еще не совсем прояснилось, но видно было, что он был благодарен и за хороший прием, и за то, что его не отправили в людскую.
Бася нарочно старалась быть с ним полюбезнее: она своим женским сердцем отгадала, что он подозрителен и горд и что унижения, которым он должен подвергаться, благодаря своему неизвестному происхождению, для него очень мучительны. И она лишь постольку отличала пана Снитко перед Меллеховичем, поскольку это требовалось уважением к его преклонному возрасту. Она расспрашивала молодого сотника о тех подвигах, под Кальником, за которые он получил высшее назначение. Пан Заглоба, угадывая желания Баси, тоже часто обращался к татарину с вопросами, и он, хотя и дичился немного, все же отвечал вполне обстоятельно; его манеры не только не обнаруживали в нем человека низкого происхождения, но даже поражали своей светскостью.
«Это не холопская кровь, обращение было бы не то!» — подумал пан Заглоба. А затем спросил вслух:
— Где живет ваш родитель, ваць-пане?
— На Литве, — отвечал, краснея, Меллехович.
— Литва велика. Это то же самое, что сказать: в Речи Посполитой.
— Теперь уже не в Речи Посполитой, ибо наша сторона от нее отпала. Имения моего родителя недалеко от Смоленска.
— Были там и у меня значительные поместья, которые достались мне от бездетного родственника, но я предпочел отказаться от них и стоять на стороне Речи Посполитой.
— То же самое делаю и я, — ответил Меллехович.
— И прекрасно делаете! — заметила Бася.
Но Снитко, прислушиваясь к их разговору, незаметно пожимал плечами, точно желая этим сказать: «Бог тебя знает, кто ты таков и откуда». Заметив это, пан Заглоба опять обратился к Меллеховичу:
— А вы, ваць-пане, во Христа веруете? Или, быть может, не в обиду будь сказано, в нечестии пребываете? — спросил он.
— Я принял христианскую веру, и потому мне и пришлось расстаться с отцом.
— Если вы из-за этого оставили отца, то Господь Бог не оставит вас, и первое доказательство его милости — то, что вы можете пить вино, которого, пребывая в заблуждении, вы бы не знали.
Снитко засмеялся, но Меллеховичу, по-видимому, были не по вкусу эти расспросы о его личности и происхождении, и он опять нахмурился.
Пан Заглоба мало обращал на это внимания, тем более что молодой татарин не особенно ему нравился, так как минутами он ему напоминал, — не столько лицом, сколько движениями и взглядом, — славного вождя казаков Богуна.
Между тем подали обед.
Остальное время дня заняли приготовления к дороге. В путь отправились на рассвете, даже почти ночью еще, чтобы в один день поспеть в Хрептиев.
Возов было несколько, так как Бася решила наполнить хрептиевские кладовые; за возами шли тяжело навьюченные верблюды и лошади, которые сгибались под тяжестью копченого мяса и круп; за караваном шло несколько десятков степных волов и стадо овец. Шествие открывал Меллехович со своими липками, драгуны окружали крытый шарабан, где сидели Бася и Заглоба. Басе очень хотелось сесть на своего жеребца, но пан Заглоба упросил ее ехать в экипаже, хотя бы в начале и в конце путешествия.
— Если бы ты сидела спокойно, — говорил он, — я бы ничего не имел против, но ты сейчас начнешь шалить и хвастаться своей ездой, а супруге коменданта это не подобает!
