– А у меня в погребах человек сорок разбойников да грабителей отсиживается, их и возьму. Баська многажды, бывало, меня упрашивала разбойников не вешать, а жизнь им даровать – и в солдаты. Да я не хотел – для пущей острастки. А нынче война на носу, все можно. Парни они жестокие, пороху понюхали. Да еще объявлю при этом: кто по своей воле из яров и укрытий в полк завербуется, тому простятся былые разбойничьи дела. Человек сто, я думаю, наберется. И Баська довольна будет. Великую тяжесть ты, сударь, с души моей снял…
В тот же день маленький рыцарь отправил нового посланца к гетману, а разбойникам объявил, что удостоит их милости и дарует им жизнь, коли они в пехоту наймутся. Те с радостью согласились и обещали привести с собою других. Бася обрадовалась безмерно. Из Ушиц, Каменца, откуда только можно было, доставили портных – шить мундиры. Бывшие разбойники проходили муштру на хрептёвском майдане, а Володыёвский был счастлив, что сможет и с неприятелем в открытом поле сразиться, и жену уберечь от опасностей осадной жизни, и при этом Каменцу и отчизне верно послужить.
Прошло несколько недель, когда однажды к вечеру воротился посланец с письмом от гетмана Собеского.
«Любезный и милый сердцу Володыёвский, – писал гетман. – За то, что ты столь прилежно вести мне шлешь, я и отчизна весьма тебе благодарны. Война неизбежна. У меня тоже есть сведения, что на Кучункаурах стоят уже несметные полчища, с ордою будет тысяч триста. Орда двинется со дня на день. Для султана всего важнее Каменец. Изменники-татары все дороги туркам покажут и все подходы к Каменцу. Питаю надежду, что этого змия, сына Тугай-беева, Бог отдаст в твои руки либо в руки Нововейского, коему искренне в горе его соболезную. Quod at-tinet того, чтобы ты при мне находился, видит Бог, как был бы я рад, да невозможно это. Генерал подольский после выборов не больно-то ко мне благоволил, я же хочу послать ему наилучшего солдата, ибо каменецкая твердыня для меня – что зеница ока. Там сберется множество воинов, всего раз или два в огне побывавших: это как если бы кто пищу диковинную единожды отведал, кою впоследствии всю жизнь вспоминает; таких же, которые как хлеб насущный ее вкушали и ценным советом могли бы послужить, там недохват, а коли и найдутся, то без должного авторитета. Оттого я тебя туда и посылаю; Кетлинг, правда, солдат хороший, но не столь все же знаменит, а на тебя обращены будут взоры всех тамошних обывателей, и я так думаю, что, хотя командование в других руках останется, тебя, однако, что бы ты ни сказал, охотно послушают. Опасной может быть служба в Каменце, да не впервой нам мокнуть под дождем, от которого иные прячутся. Слава и благодарная память – этой награды нам довольно, а наиглавнейшее – отчизна, к спасению коей побуждать тебя нет, я думаю, необходимости».
Письмо это, прочитанное в кругу офицеров, произвело большое впечатление, – все они предпочли бы в открытом поле сражаться, нежели внутри крепостных стен. Володыёвский потупил голову.
– Что думаешь, Михал? – спросил Заглоба.
Тот поднял уже умиротворенное свое лицо и ответил спокойно, словно вовсе не был обманут в надеждах:
– В Каменец пойдем… Что тут думать?
И могло показаться, что никакие иные мысли ему не приходили на ум.
Минуту спустя, однако, он встопорщил усики и сказал:
– Гей! Други милые, пойдем в Каменец, но не отдадим его, разве что сами погибнем!
– Разве что погибнем! – повторили офицеры. – Двум смертям не бывать, одной не миновать.
Заглоба молча обвел взглядом присутствующих, явно ожидавших его решения, перевел дух и сказал:
– С вами иду, черт побери!
И вот, когда земля обсохла и налились травы, двинулся могучий хан с крымской и астраханской ордой числом в пятьдесят тысяч на помощь Дорошу и взбунтовавшимся казакам. И хан, и родня его, и все мурзы, кто познатнее, и все беи облачены были в кафтаны, присланные в дар падишахом, и шли на Речь Посполитую не как обыкновенно ходили за добычей и ясырями, но как на священную войну против Лехистана и всего христианства.
Другая, еще более грозная туча собиралась у Адрианополя, и противостояла ей единственно крепость каменецкая. А Речь Посполитая лежала как открытая степь, как больной, которому не только что защищаться невмоготу, но и подняться тяжко. Изнурили ее долгие, хотя под конец и победоносные войны со шведами, с пруссаками, с Москвою, с казаками и венграми; изнурили военные конфедерации и бунты в проклятые времена Любомирского, а ныне вконец сломили смуты, немощь королевской власти, ссоры да раздоры меж магнатами, своеволие неразумной шляхты и угроза междоусобиц. Тщетно великий Собеский остерегал от погибели, в войну никто верить не хотел; к обороне не готовились – в казне не было денег, а у гетмана – войска. Против военной мощи, которой едва ли способен был противостоять союз всех христианских народов, гетман мог выставить лишь несколько тысяч войска.
