Вилья одобрил решение Конвента. Он заявил, что согласен уйти с поста командующего Северной дивизией. Однако Карранса отказался передать власть избранному Конвентом новому президенту Эулалио Гутьерресу. «Первый вождь» тут же покинул Мехико и выехал в Веракрус, который американские оккупанты услужливо эвакуировали. За доном Венусом последовала Северо-Восточная дивизия, командуютщий которой Пабло Гонсалес поддерживал Каррансу. «Первый вождь» заявил, что он не признает решения Конвента и намерен сражаться против правительства Эулалио Гутьерреса и всех, кто его поддерживает, т есть против Вильи и Салаты.
В числе сторонников Каррансы, покинувших Конвент, был Обрегон. В столице, все еще занятой солдатами, он опубликовал манифест, в котором стремился всячески очернить Вилью и призывал население выступить против него.
«Знайте, о добрые сыны Мексики, — возвещал Обрегон, — что с Панчо Вильей объединились все те, кто любит деньги, оргии, разврат, а с Венустиано Ка-ррансой — все, кто любит страдания и готов идти на жертвы, все, кто, умерев, оставит своим детям в наследство свое честное имя… Мексиканские матери, мексиканские жены, мексиканские дочери! Станьте на колени перед алтарем родины в знак проклятья Франсиско Вильи, этого чудовища реакции, и взывайте к долгу ваших сыновей, мужей, отцов. Пусть они не допустят, чтобы предатели из Северной дивизии ворочали кинжалом во внутренностях родины».
Другой «одеколонщик», генерал Альварадо, писал: «Франсиско Вилья — это прототип примитивного животного, нервного, ловкого, челюсти которого перемалывают сырое мясо, грызут кости, проглатывают корни деревьев, раскалывают орехи и все то, что представляет собой обычную пищу африканских орангутангов… И если Франсиско Вилья физически выглядит крайне отвратительным — обезьяний взгляд, огромный слюнявый рот, лоб, испещренный морщинами, череп преступника, волосы, торчащие во все стороны, огромные ручищи, плоские ноги орангутанга, — то, с точки зрения морали, Франсиско Вилья не дошел еще до такого состояния, чтобы уразуметь элементарные понятия сознательного человека».
Мелодраматические манифесты, рассчитанные на пугливого обывателя, в которых Вилья представлялся кровожадным чудовищем, публиковали и другие генералы — сторонники Каррансы. Но их красноречие не производило впечатления на крестьянские массы. Пеоны, ранчерос знали, что Вилья, как и Сапата (его также чернили противники, называя Аттилой юга), в Действительности являются скромными и мужественными вождями тружеников. Что касается жестокостей, то в них были повинны еще в большей степени противники крестьянских вождей. Это они приказывали жечь крестьянские селения в Морелосе, вешали пеонов, совершали насилия над их женами и дочерьми, это они расстреливали любого, заподозренного в симпатиях к Вилье. Народную кровь проливали врага Вильи и Сапаты, и они же обвиняли их в том, в чем были повинны сами.
Лишенные поддержки народа, верные Каррансе генералы спешили покинуть столицу и отвести из нее свои войсковые части. По мере их отхода в пригородах появлялось все больше и больше крестьян в белых хлопчатобумажных штанах и рубашках, в больших остроконечных сомбреро. Это были люди Сапаты. Освободительная армия юга готовилась войти в Мехико.
Тем временем Конвент, учитывая поведение Каррансы, отменил свое прежнее решение об отстранении Вильи от командования Северной дивизией и назначил его главнокомандующим всех революционных вооруженных сил, оставшихся верными новому президенту Эулалио Гутьерресу.
Вилья отдал приказ армии Конвента занять столицу.
24 декабря 1914 года последние части, поддерживавшие Каррансу, оставили Мехико, и ночью в город вступили отряды Освободительной армии юга под командованием Эмилиано Сапаты.
Огромный город казался пустынным, вымершим. Его жители в страхе притаились в своих домах. Накануне газеты вышли в траурных рамках, предвещая с приходом Сапаты и Вильи наступление царства насилия, грабежа и голода.
Нежданно появившись в столице, Сапата направился в Национальный дворец. Он осмотрел кабинет президента, парадные залы, большие приемные. Осторожно ступал крестьянский вождь своими кривыми ногами прирожденного наездника по мягким коврам. Молча смотрел он на картины и фрески, повествующие о былом величии Мексики. Воздух этого дворца казался ему спертым, могильным. Назначив комендантом дворца своего брата Эуфемио, Сапата поспешил на улицу. Там он пришпорил коня и помчался обратно в Морелос. Столица явно пришлась ему не по душе.
Странным и чуждым показался этот город и людям Салаты, спустившимся с гор. Огромные здания, мощеные улицы, электрический свет, витрины магазинов — все здесь ошеломляло и удивляло.
