Когда мы выпили, меня уже порядком отпустило. Столбы фонарные выровнялись. Машины движение свое нормализировали. Посередине дороги торчащий постовой исчез, и не было его.
— Творческий план, — сказал Демьян.
Васильева, когда дверь открыла, Демьяну вовсе не обрадовалась. И была она камкой-то тройной, Вас-сильева. Закрою один глаз — соединяется она воедино. Сделаю зрение «стерео», вижу, что душа — отдельно, тело — отдельно, и еще нечто паразитическое, с пирожком в руках. Жует, радуется чему-то. Я даже думал, что она толстая. Но она, наоборот, была худой, стрючкообразной, а пирожок — может, его и не было вовсе. Может быть, я его сам придумал.
А Демьян с порога — в атаку:
— Родная, я к тебе.
— Ты… Ты что, один?
— А хуй его знает. А не, не один. Смотри, Вась, это Валера. Он это, политик. Партию «Корпоративной мысли» слышала? Да, такая вот хрень. Валерик — он скоро будет командиром. И вообще, он скоро станет президентом. Веришь? Веришь, Вась.
— Демьян, успокойся!
Васильевой было где-то 19–20. Форма ее зада говорила о наличии жизненной философии. Но такая философия — это чисто настоящая вещь. Она сильнее словесных форм и высоких идей — ибо они применимы здесь же, в ту же секунду. А то, что говорил Демьян, для меня всегда казалось оплавленным гоневом. Но такие зады, как у Вас-сильевой, они — античеловеческие. Они кому-то сразу отдаются, а кому-то вообще не отдаются, не смотря на образ жизни. Это как босячество. Ведь босяки — не обязательно люди. Бывают и животные-босяки. Бывает, погода — босяк. Бывает, что и время — все, в общем, босяцкое, и иного эпитета не подобрать. Машина — босяк, это тоже бывает. Но, если короче, здесь не было альтернатив. Либо — даст, либо — не даст. Но нас — двое, и я сразу понял, что кому-то из нас не повезет. Губы у Васильевой были неприятные, хотя пытались косить под интеллект. Но Демьян ее сразу в угол зажал:
— Сосать будешь, родная?
— Ты сейчас вылетишь отсюда, слышишь? Я милицию вызову.
Началась перепалка. Демьян всегда утверждал, что развести можно любую бабу, и что, мол, именно он это может лучше других, так как босяки — народ особый. Типа не люди, а некий класс существ, только не понятно с какого края. Босякам типа это и положено — уметь развести кого угодно где угодно. В принципе, все это связано с понятиями, но я ничего не знаю о понятиях. Тем более, что сейчас время другое, и понятия хороши в таких, демьяновских, компаниях, в тюрьме (о чем я каждый день думал и ужасался).
Я присел на кухне. Выпил чаю из носика чайника. Посмотрел в окно — восьмой этаж, и вокруг — район многоэтажный, будто и не в Краснодаре мы, где все кругом — одна большая станица, а где-то еще. На секунду я замечтался, потом забыл, о чем мечтал, встал из-за стола и влез в холодильник. Нашел там «шаром-покати» и бутылку водки, поставил водку перед собой и стал пить маленькими стопкам, не запивая. На полубутылке на кухню вошла Васильева — красная, злая. Юная змея.
— Извини, — сказал я, — вы там кричите, а я что, виноват? Что мне еще делать? А? Вот ты мне скажи, что мне тут еще делать? А почему, Васильева, у тебя в холодильнике пусто? А? Хочешь, я схожу в магазин. А? Хочешь пива? Или водки? Что хочешь — куплю. Рыба там. Колбаса.
— Ты не думай, — успокоилась Васильева, понимая, что раз я развожусь на бабки, значит я — не самый для нее потерянный человек, — Демьян — он по жизни Демьян. Я даже на него и не обижаюсь. Накурился как сука. Спит. Как он меня заебал! Ты не представляешь, как он меня заебал.
— Так что, я схожу за пивом?
— Да, сходи.
Сила халявы — сила необыкновенная. Сила движущая. То, что большинство людей продается — это почти все знают. Идешь, покупаешь. Кто не покупается, тот особенно как-то уродлив, так как весь мир — рынок. А если ты не такой… Но я говорю утрированно, так как для меня самое важное — уметь концентрироваться на узконаправленном. Если бы Демьян был интеллектуалом, он был бы как Женя Семин. Хотя, и Женя, он был тот же бос-сяк, только с головой. Я купил 1,5 пиво, четыре бутылки, чтоб запиться можно было, рыбы, хлеба, колбасы и еще чего-то. Думал — приду — не откроет Васильева. Но не в Америке мы. За пиво, за колбасу простая девочка везде тебе откроет. Куда ж ей, Васильевой, было деваться? Халява — матушка, халява — церковь России. Мы сидели на кухне, пили пиво. Я рассказывал ей об одной девушке, которая, вследствие своей телесной тонкоты, боялась ложиться под мужиков, и всегда либо сверху садилась, либо на колени становилась. Меня начинало отпускать. Пивом невозможно напиться, и, в некоторых случаях, оно не на шутку поправляет. Я до этого не знал, только слышал от Демьяна, что, мол, сначала нужно покурить, а потом сверху пивом придавить, чтобы отпустило. Оказалось — так и есть. Я раньше раза три-четыре траву пробовал, и она, трава, меня не воодушевила.
— У меня как-то не так было всегда, — говорил я, — я всегда не мог из головы мысли выгнать. Именно с ней. Особенно, когда она сверху была.
— Она что, вообще лежа не могла? — спросила Васильева, приободрившись.
— Я же тебе говорю.
