Привычным стал и оборот делать карьеру, галлицизм, который так возмущал Н. А. Полевого в 1830 г. Он тоже никого не удивляет в наши дни. Мораль сей басни такова: синтаксические кальки ведут себя не совсем так, как “типичные” заимствования. Они распознаются как чужеродные языковые явления только до тех пор, пока носят случайный характер или еще слишком новы. Как только они “обкатываются” регулярным употреблением, они перестают восприниматься носителями языка как заимствования. Не зря “синтаксическими кальками” часто принято называть случайные ошибки переводчиков, а заимствованные из других языков регулярные синтаксические конструкции далеко не всегда удостаиваются даже упоминания в работах о заимствованиях и кальках.
Кроме того, синтаксические кальки часто путают с другим типом калек – фразеологическим. О них пойдет речь дальше.
<p>13. Волк в овечьей шкуре на ярмарке тщеславия</p>Как мы привыкли считать со школы, к фразеологии относятся устойчивые сочетания слов, которые образуют неразложимые единицы. Однако что такое неразложимость? Более-менее очевидно, что неразложимы такие сочетания, как бить баклуши, сесть в калошу, с бухты-барахты, отставной козы барабанщик. Они не делятся на отдельные словарные единицы: современному носителю русского языка, как правило, непонятно, что такое баклуши, но во всяком случае, понятно, что в выражении сесть в калошу речь не идет о резиновой обуви. В фольклористике такие сочетания называются поговорками.
Есть иные случаи, когда сочетание разложимо в буквальном смысле слова и неразложимо в переносном: например, раскрыть карты или плыть по течению. Можно в буквальном смысле раскрывать карты во время карточной игры и плыть по течению на байдарке, но те же выражения имеют и переносный смысл. По классификации, введенной В. В. Виноградовым в середине прошлого столетия[165], комбинации типа сесть в калошу называются фразеологическими сращениями, а комбинации типа раскрыть карты – фразеологическими единствами. Виноградов ввел и третью категорию фразеологизмов – фразеологические сочетания, куда он отнес любые комбинации, где хотя бы один элемент имеет ограниченную сочетаемость: например, потупить глаза/взгляд (слово потупить не сочетается со словами рука или нога, тогда как синонимичное опустить – сочетается). Эта классификация вошла в традиционные учебники[166].
Некоторая проблема заключается в том, что сочетаемость большинства слов так или иначе ограничена – грамматикой, стилистикой и даже самой реальностью. Мы можем сказать деревянный стул/ящик/дом или коровье/козье/кокосовое молоко, но не можем сказать – если только не сочиняем футуристическую поэму, – деревянный камень или электронное молоко. Апельсин бывает круглым, спелым, оранжевым или зеленым, но не синим или квадратным, если только до этого не дойдут успехи генной инженерии. Можно мчаться на велосипеде и мчаться по лестнице, но хотя можно бежать по лестнице, нельзя бежать на велосипеде. Бывает прелестная малышка, но не бывает прелестной малявки. А ведь Виноградов предлагал считать фразеологическими и такие сочетания, как злость берет, зависть берет, тоска берет и т. д. на том основании, что к положительным эмоциям глагол брать не применяется. Хотя, если вдуматься, названий эмоций, которые сочетаются в качестве подлежащего с глаголом брать, едва ли не больше, чем, например, любых существительных, которые могут служить дополнением к глаголам молотить или редактировать.
