— Того и шумлю, что на вас, чертей, положиться нельзя. Ну, да меня не возьмешь голыми руками. А что руку подымал, так, пожалуйста, хоть еще десять раз подыму, а все-таки не пойду. У меня одна лошадь пять тысяч стоит, дам я над ней мудровать? Потому это верный друг, а не лошадь.
После того разговора сельсовет объявил Нила Самохвалова кулаком и классовым врагом и постановил повесить над его воротами доску с надписью, что Нил Самохвалов — кулак и классовый враг.
— Какой же я кулак? У меня одна лошадь только. Ежели их было три или четыре, тогда другое дело.
— А сколько у тебя эта лошадь стоит?
— Сколько стоит… Пятьдесят рублей, ну от силы 75. Пусть только повесят эту доску, головы сыму! Да у меня и приятели есть, которые могут за меня постоять.
Но на другой день стало известно, что доску уж пишут. И пишет ее как раз один из приятелей Нила, который даже обвел ее черной рамочкой и по уголкам зачем-то нарисовал цветочки и голубков.
Когда пришли ее вешать, сбежалась вся деревня смотреть на эту церемонию.
Нил говорил, посмеиваясь:
— Вешайте, вешайте… Недолго ей висеть. Посмотрим, где завтра доска та очутится. Небось ведь часового к ней не поставят.
Но вдруг он перестал смеяться. Председатель, повесив доску, сказал:
— По постановлению сельсовета за всякое снятие доски будет взыскан штраф в размере 25 рублей и за каждый день, в какой доска не будет висеть, — особо десять рублей.
— Ой, мать честная! — сказал кто-то. — Доска-то выходит дорогая…
Наутро к Нилу прибежал сосед и сказал:
— Снял все-таки доску-то? А не боишься, что заставят платить?
— Как снял? — воскликнул, побледнев, Нил. — Я не сымал.
И бросился на улицу. Доски над калиткой не было.
— Ну да ладно, — сказал он сейчас же. — Мне-то чего беспокоиться. Кабы я был виноват. А то и позору бог избавил и закона не нарушил. Какой-то добрый человек постарался. Могу только выразить свою благодарность.
Прошел день. Нил ходил и посмеивался, что так удачно вышло.
Но на другой день его вызвали в совет и сказали, что с него причитается 35 рублей.
— …Каких?..
— Вот этих самых… 25 за снятие доски, 10 за то, что день не висела.
— Да ведь сымал-то не я?!
— Ничего этого не знаем. Должен смотреть.
— Ах, сукин сын, подлец… Только бы найтить его, этого благодетеля, я б его разделал под орех… Что ж теперь опять будете вешать?
— Нет, уж теперь сам вешай. Если до 12 часов не повесишь, то как за полный день пойдет, еще десять.
— Да где ж я доску-то возьму?
— Сам напишешь, только и всего, небось человек грамотный. И чтоб точь-в-точь такая же была.
Через десять минут Нил бегал по всей деревне, стучал в окна и таким тоном, как будто у него загорелась изба, кричал:
— Ради господа, краски какой-нибудь!
— Какой тебе краски? — спрашивали испуганные соседи. — Одурел малый?
— Краски… доску писать сейчас буду.
— Разведи сажи, вот тебе и краска.
— Красной еще нужно на голубей, пропади они пропадом!
Наконец, весь избегавшись, загоняв жену и ребятишек, Нил достал черной и красной краски и уселся, как богомаз, выполняющий срочный заказ, писать, а кругом стояли зрители и советовали:
— Буквы-то поуже ставь, а то не поместятся.
— Ты «кулак» — то наверху покрупней напиши, а «классового врага» помельче пусти в другую строчку, вот тебе и уместится все. Так красивее будет и просторнее. А то ты всю доску залепишь, на ней с дороги и не прочтешь ничего. К самой калитке, что ли, подходить да читать.
— Какая же это сволочь сняла, скажи, пожалуйста…
Нил слишком глубоко окунул кисть, которая была у него сделана из пакли, и на доску сползла жирная крупная капля.
— Икнула… — сказал кто-то из зрителей.
— Чтоб тебя черти взяли! — крикнул Нил, в отчаянии остановившись.
— Придется сызнова, а то даже некрасиво выходит.
— Да, вот буду вам еще красоту разводить. Ежели через полчаса повесить не успею, еще десятку платить. Да еще голубей этих писать, — говорил Нил.
— Да зачем голубей-то? — спросил кузнец. — Может, без них?
— А черт их знает, зачем… Не буду я голубей рисовать!
— Нет, надо уж в точности, а то еще заплатишь. Пиши уж лучше.
Нил, сжав зубы, принялся за голубей, но сейчас же голоса три сразу закричали:
— Что же ты ему хвост-то крючком делаешь? Что это тебе собака, что ли?
— Где крючком? — спросил Нил, отстранившись от доски, чтобы посмотреть на нее издали.
— Где… ты вон пойди посмотри, как святой дух в церкви нарисован, что ж у него крючком что ли, хвост-то. Рисовальщик тоже…
— Это он его сделал на излете, — заметил кузнец, глядя издали на работу прищуренным глазом.
Наконец в половине двенадцатого доска была готова.
— Досрочное выполнение плана, — сказал кто-то, — требуй премиальных.
Нил ничего не ответил и, отстранив от себя доску на длину вытянутой руки, любовался своей работой.
— Что как опять — кто-нибудь назло снимет, — сказал кузнец.
— Попробуй только теперь кто… все кости переломаю, если увижу.
Доску повесили, все постояли, похвалили работу, сомневаясь только насчет голубей.
— А что у них с лица воду, что ли, пить, — сказал кузнец, — сойдут и так.
— Пить не пить, а что ж хорошего, когда не разберешь, голубь это или собака.
