— Это пойдите вы к черту, — крикнул вдруг прасол. — Дурачкам дай волю, они всех по миру пустят. Ведь корова-то молочная, а вы ее кому даете? Что ж он, ее доить, что ль, будет?
Все посмотрели на корову.
— Что это за порядок такой, что одному дают, а все, которые прочие, без ничего остаются? — сказал Иван Никитич. — Ведь ежели бы ее зарезать да разделить?..
— Только и разговору, что об этих беднейших, — сказал огородник. — Еще чертей навязали на шею, скоро их обувать, одевать заставят.
— Какой это дурак выдумал? Поровну надо все делить.
— Граждане! — сказал лавочник, — Постановлено на общем собрании. И отменить постановление может только общее собрание.
— Собирай собрание, — закричал прасол. — Мы их сейчас…
— Что же тебе собирать, когда все налицо!
— Вопрос ставится на голосование, — сказал лавочник. — Кто за то, чтобы…
Сзади поднялось несколько рук. Лавочник посмотрел на них и остановился.
— Еще ничего не сказано, а вы руки тянете! Опустите сейчас.
— Ох, поскорей бы уж, — сказал бабий голос.
— Кто за то, чтобы дать беднейшим?.. — крикнул лавочник.
Несколько рук, не разобравшись, взвились кверху, но сейчас же опустились опять.
— На людей гляди! — сердито сказал прасол, посмотрев в их сторону.
— Теперь надо самому беднейшему. Андрея Горюна надо наделить. Деньги можешь заплатить?
— Какие ж у меня деньги, — сказал тощий разутый Андрей, — вот оно вишь… — И он тоже, как та баба, распахнул свой рваный кафтанишко.
Все переглянулись и, не зная, что сказать, молчали.
— После заплатишь, — сказал Степан, махнув рукой.
— Известное дело, — согласился Федор, — что с бедного сейчас брать?
— Успеется еще, — сказали другие голоса.
Чем больше выводили коров, тем больше оживлялся Степан.
— Нам бы только беднейших поставить на ноги, — говорил он суетливо.
— Беднейших на ноги хотят поставить, — сказал негромко маленький Афоня Сидору, с которым они стояли в стороне молча.
— Кто за то, чтобы беднейшим… не давать? — крикнул лавочник.
Сразу вырос целый лес рук.
— Эй, бабы, по две руки не поднимать! — крикнул лавочник.
— Это я за свекра.
— А вы-то чего поднимаете? — спросили у беднейших, которые тоже подняли руки.
Те нерешительно опустили руки.
— Нам, стало быть, не надо?
— Не надо.
— Принято большинством! — сказал лавочник и махнул рукой.
— А нам-то куда теперь? — спросил Андрей Горюн, подойдя к прасолу.
— Вам куда? К чертовой матери, вот куда, — ответил прасол.
— К чертовой матери послали, — сказал Афоня Сидору.
На вокзале играла музыка и развевались красные знамена — отправляли поезд на фронт. Только что кончились речи комиссаров, призывавших к стойкой защите молодой свободы, и был дан свисток к посадке.
В последнем товарном вагоне сидели у раздвинутой двери три солдата: один — бородатый, с ленивым и унылым видом, куривший и сплевывавший за дверь, другой — добродушный, круглолицый, в старой шинели без крючков, перехваченной ремнем из сыромятной кожи с железной пряжкой. Он с улыбкой оглядывался на всякого, кто к нему обращался, третий был молоденький солдатик в рваном картузе, перевернутом козырьком назад, только что сбегавший за кипятком.
Потом к ним подсел железнодорожный машинист с корзиночкой, заложенной вместо замка палочкой.
Паровоз протяжно загудел. К вагонам подошли солдаты с ружьями и начеши закрывать двери.
— Ну-ка, убирай ноги-то, двери закрывать велено.
— Что тебе закрывать? — сказал молоденький солдатик, споласкивающий кружку для чая.
— Двери, что…
— Коли надо будет, сами запрем.
— Не «коли надо будет», а сейчас велено. Ты что, иностранец, что ли, порядков не знаешь? Принимай ноги к черту.
И с шумом задвинул широкую дверь, заложив пробоем снаружи.
— Вот черти-то, — сказал молоденький солдатик, которому едва не прихватило дверью ноги, — что это они уродничают-то?
— Нет, это уж теперь порядок такой, — отозвался круглолицый, — сначала было отправляли не запирамши, только речи эти перед отправкой поговорят, музыка проиграет — и пошел. А потом получилось неудовольствие: на место, бывало, приедут, хватятся — командиры и комиссары тут, а солдат половины нету.
— Разбегались? — спросил молоденький.
— Разбегались.
— Небось шумели, когда запирать-то стали?
— О, спаси, царица небесная! А потом комиссары пришли и говорят: «Это мы не из-за вас, а из-за несознательных элементов запираем». Ну, угомонились, а потом привыкли, и горя мало, как будто так и надо.
— Привычка — первое дело.
— Да что они рано заперли-то? Скушно сидеть, когда поезд стоит. Эй, вы, черти, отоприте! — закричал молоденький солдатик, стуча в дверь рваным башмаком, который надевался у него, как калоша.
— Сиди, сиди там, — послышались снаружи голоса проходивших по платформе людей. — Зеленые, что ли?
— Да.
— На фронт?
— Нуда.
— Ну и сиди-знай, выпустят, когда надо.
— Это с непривычки темно, а полчаса просидишь, обтерпишься и ничего. Вон и так уж видно стало, — сказал круглолицый. — А на больших станциях выпускают. Ну, конечно, присматривают. Я уж из третьего места еду. Сейчас из Воронежа.
