— Ах, дьяволы, не иначе, как запрягают, — сказал шорник и стал лихорадочно искать шлею и уздечку. Надел уздечку на лошадь, выправил ей уши и потянул за повод к оглоблям. Но лошадь, вытянув за уздечкой шею, не переступала оглобель:
— Но, черт, лезь в…
И шорник, испугавшись, прихлопнул рот рукой.
— Куда запрягаешь? — крикнули с соседнего двора.
— …За водой.
— А я уж думал…
— А ты?..
— …За травой… лошадям.
Вдруг кто-то пробежал по улице и крикнул.
— Ах, дьяволы, — с нижней слободы-то поехали…
— Кто?
— Да все. Сначала Захарка-коммунист, а потом один по одному еще человек пять. А тут как увидели, что они уж к мостику подъезжают, у всех ворота растворились и прямо на запряженных лошадях все и выкатили, словно лошади так в запряжке и родились. Словом, не хуже хороших пожарных. Теперь все поскакали.
— Ах, сволочи…
И в этот же самый момент ворота всех дворов на верхней слободе, растворившись на обе половинки, хлопнули с размаха об стенки и, как на параде, голова в голову, выкатили лошади, запряженные в дровяные дроги, и понеслись догонять нижнюю слободу.
— Спасибо, запряг, — говорил шорник своему соседу, погоняя свою лошадь, — а то бы попал, вишь вон, — какой народ.
— Беда…
— Куда всей деревней едете? — спросил у мостика встречный мужичок, придержав лошадь и оглядывая бесконечную вереницу подвод.
— За дровами на казенный завод…
— Вот это здорово взялись. Зато в один день кончите. А у нас один едет, пятеро не едут. А тут вытянулись, любо глядеть.
Ах, дружный народ.
Поезд уже часов пять стоял перед вокзалом, весь набитый народом.
В разбитых окнах виднелись лица, спины, мешки. Каждую минуту из вокзала выбегали все новые и новые пассажиры. Увидев, что поезд уже полон, с перепуганными лицами вскрикивали:
— Матушки, уж тут набились!..
И бросались на площадки, на буфера с таким видом, как будто через секунду поезд должен был трогаться.
Но паровоз стоял потухший, темный, и на нем не было видно ни души.
— Давно сели?
— Часа три уж, как сидим.
— Что ж он не идет-то?
— Не собрались еще, значит. Давеча хоть машинист на паровозе копался, а теперь и он чтой-то затих. Эй, ты что там, спать, что ли, лег? — кричали с буферов машинисту.
— Это вот так простоишь еще часа два и, с места не тронумшись, свалишься, — говорил человек в овчинном тулупчике, стоявший одной ногой на буфере, другой — на площадке, соединяющей вагоны, и держащийся руками за лесенку, отчего у него был такой вид, как бывает у человека, когда он лезет на дерево.
— Два места занимает и то недоволен, — сказал малый, сидевший между вагонами на мешке.
— Вот обыскивать пойдут — все довольны останутся.
В самих вагонах пассажиры сидели совершенно молча, не выказывая никакого нетерпения и любопытства к тому, когда тронется поезд, как будто были довольны тем, что попали в вагон, и боялись заявить о своем существовании, чтобы кто-нибудь не пришел и не выгнал их. Только изредка среди общей тишины слышалось:
— Что ты на коленки-то садишься! Тетка!..
— Прут, батюшка.
— Когда ж тронется-то? — сказала беспокойно старушка, везшая баранью ногу, завернутую в мешок.
— Еще не обыскивали.
— А строго обыскивают?
— Да ничего себе… Тут есть один комиссар, с серьгой в ухе ходит, — ежели на него нарвешься, забудешь, как мать родную зовут.
— А бабы вот как его боятся, ну просто… иная обомлеет вся и слова сказать не может.
— О, господи батюшка, — сказала молодая женщина в полушубке. У нее почему-то широко были расставлены ноги, что на нее то и дело кричали:
— Да стань ты, ради Христа, потесней! Что ты рас-корячилась-то? Одна полвагона занимаешь.
Женщина делала вид, что становится теснее, но ноги оставались опять так же широко расставлены.
— Беременна, что ли? — спросила тихо и сочувственно сидевшая около нее на уголке лавки старушка с бараньей ногой.
— Нет, ничего… — ответила уклончиво женщина и сейчас же отвернулась к окну, точно боясь продолжения разговора.
Старушка оглядела ее фигуру, потом, посмотрев на ее живот, сказала:
— О, господи, во всяком положении едут.
— Главное дело, не знаешь, что можно везти, чего нельзя.
— В том-то и дело. В одном месте одно отбирают, в другом — другое. А иной с голодухи накинется — все из рук рвет. И вот как только к вагону подходишь, так тебя лихорадка начинает трясти. Только об одном и думаешь: куда спрятать.
— Иной раз пустой едешь, а голова по привычке все работает.
— Ну, да теперь народ навострился. Намедни иду, гляжу, впереди меня баба, у нее кишки выскочили, волокутся. Я крикнул даже с испугу, а она подхватила себе кишку под юбку и пошла, как ни в чем не бывало. После узнал: спирт в велосипедной шине везла.
— А что, батюшка, баранью ногу пропустят? — спросила старушка.
— Заднюю или переднюю? — спросил солдат в рваной шапке.
— Заднюю, кормилец…
— Навряд…
— Прямо изведешься, покуда доедешь, — сказала старушка, вздохнув и осмотревшись по сторонам.
— Слава богу, хоть темнеть начинает, в темноте все, может, лучше схоронить можно.
— Они осветят…
— Господи, может, как-нибудь обойдется, не будут обыскивать.
— Хуже всего, когда вот так сидишь и гадаешь: будут или не будут?
