— Направляйте получше, а то тут то четверть лишняя, то четверти не хватает, — кричал малый в шапке землемеру, который стоял на бугорке и нацеливался трубкой, прищурив один глаз.
— Сколько всего там вышло?
— Двести шестьдесят сажен и еще кусочек лаптя на два.
— Тьфу!.. Ведь весной меряли — двести восемьдесят было. Куда ж она делась-то?
— Что же вы с машинкой? Может, не в ту сторону вертите?
— А что?
— Да дюже мало получается.
— Я тут ни при чем, — сказал землемер и опять припал к трубке.
— Он тут ни при чем, а нам хлеба сеять негде. Ведь это и по три палки на человека не хватит.
— Может, машинка-то его за кочки цепляется, вот и выходит мало.
— Туг каждый вершок дорог, а у него вон на десять сажен меньше вышло.
— Верно, у него мера неправильная. Меряй поперек загонов лаптями.
— Правильно, чем ходишь, тем и меряй. Что господь дал, от того не отказывайся. Заходи.
Передом пошел высокий мужик в длинной рубахе, испачканной сзади в навозную жижу, за ним малый в шапке. И скоро человек двадцать, заложив руки назад и согнувшись, глядели себе под ноги и, шепча что-то губами, гуськом двигались по полю.
— Вот она, землица-то, — потом и кровью достается матушка.
Проходившие по рубежу бабы с мешками травы остановились и стали смотреть, прикрыв глаза руками от солнца. Землемер тоже оторвался от трубки и некоторое время смотрел на странную процессию.
— Что это они там?
— Трубу вашу проверяют.
— Чем?
— Лаптями, чем же больше.
— Сколько вышло? — спрашивали у каждого кончавшего мерить, когда тот, закрывши глаза, шевеля губами и отмахиваясь, чтобы не сбили со счета, выходил на дорогу.
— Поперек загона семьдесят шесть лаптей.
— А у меня шестьдесят семь, — сказал высокий мужик.
— Черт!.. А лапти-то у тебя какие? Ведь ты из избы только выйдешь, а уж лапти на станции.
— А что неудобной-то много нынче выкинули?
— С десятину будет.
— Вот оно, вот. Прямо на глазах тает земля. Откуда ее теперь брать. Вся надежда на баб.
— А мне, может, сейчас уж заодно палку выделите, — сказал Анисим, богатый мужик с Ивановской слободы. На него удивленно оглянулись.
— Это почему такое?
— Да у меня сын…
— Какой у тебя сын?
— Баба на сносях ходит.
— Черт, да ведь не родила еще. Может, он еще дохлый будет.
— Как угодно, — сказал Анисим, — а может, и двойня будет. Лучше бы давали сейчас на одного, тогда больше просить не буду.
— Ну прямо только и остается, что втемную играть.
— Давайте лучше сейчас, — сказал кто-то. — А то уж очень пузо у бабы велико, как бы на двойню, правда, не налететь.
— Ну что там, не вышло по три палки?
— Никак. Немножко больше, чем по две с половиной. Да и то чтой-то у всех разное получается.
— Мерку на нее какую-нибудь одну правильную надо выдумать.
— Это правильно. Мера чтобы одна была, — сказали все. — А то тут и машинка, и цепь, и лапти. Да лапти-то еще у всех разные.
— Правильно. Надо чей-нибудь один лапоть взять. Вот этот черт со своей трубой уедет, тогда сызнова начнем.
— Ох, господи батюшка, с самого утра не жрамши.
— А ты как же думал, землица-то достается?
— Лопатой, говорит, бугор копай, — сказал маленький мужичок, покачав с усмешкой головой, — тут на хорошей-то земле сохой поковыряться время не выберешь.
На верхней слободе в трех семьях заболело сразу несколько человек. Совет послал в город за доктором, а домашние заболевших за коновалом, который никогда не отказывался от практики и не затруднялся никакими болезнями, будь его пациент лошадь или человек.
Двое больных оказались в семье портного. На завалинке его избы сидели — он сам, старушка Марковна и печник, когда пришел коновал.
С заросшей до глаз седой бородой, с кожаной сумочкой на поясе, на которой было изображение лошади из белого металла, весь обвешанный какими-то ремнями, коновал прошел молча и мрачно мимо сидевших прямо в избу, не поздоровавшись ни с кем.
Портной пошел за ним.
— Вот в городе один доктор на человека, другой на лошадь, третий еще на что-нибудь, а наш Петр Степаныч не разбирает, — и лошадей, и людей, всех валяет.
— Молодчина.
— Голова очень работает. И строг.
— Без этого нельзя. Ежели доктора не бояться, это уж последнее дело, сказал печник.
В избе портного лежало двое в жару. Коновал подошел к ним и несколько времени строго смотрел на них. Портной несмело выглядывал из-за его плеча.
Коновал бросил смотреть на больных и недовольно, подозрительно обвел взглядом стены. Они были только что выбелены, в избе было подметено.
— Когда белили? — спросил коновал, поведя заросшей шеей в сторону хозяина.
— Вчерась побелили.
— Зачем это?
— Почище чтоб было.
— Что — почище?
— Да, вообще, чтобы… Доктор в прошлом годе говорил, чтоб первое дело чистота.
— Уж нанюхались… Чистотой, брат, не вылечишь.
— Вылечишь не вылечишь, а приостановить… — сказал несмело портной, — чтобы эти не разводились.
— Кто эти?
— Кто… Что от болезни разводятся.
Коновал только посмотрел с минуту на хозяина, ничего не сказал и, отвернувшись, стал на столе раскладывать свои лекарства, доставая их из кожаной сумочки.
— Что ж, лекарство-то одно и то же, что вчерась корове давали, Петр Степаныч? — спросил портной.
