В окрестностях Шадизара появляется черная пантера, убивающая людей. Конан крадет из храма Митры ожерелье и, наткнувшись на черного зверя, выясняет, что оно — волшебное, с его помощью пантера превращается в прекрасную девушку. Варвар дарит ожерелье девушке. Эмея не забывает Конана — через две луны, сново превратившись в пантеру, она помогает ему избежать смертельной опасности.
Жигу… ты здесь? Жигу…
В ночной тишине собственный шепот казался испуганному человеку криком. Он присел на корточки, вытирая рукавом взмокший лоб, облизнул пересохшие губы, прислушался. Ни шороха, ни шелеста листьев, ни стрекотанья цикад… Словно вымерло все в предместьях Шадизара. Душная, теплая, но беспросветно черная ночь окутала землю, опустилась на городские стены, на сам город… и на небе ни луны, ни звезд.
— Жигу… — теперь уже не прошептал, а, скорее, прохрипел человек, чувствуя, как в животе его что-то начинает бурлить и постанывать. Непослушными пальцами он расстегнул пояс, содрал штаны и, нащупав небольшое углубление в мягкой прохладной земле, уселся над ним, выпучив глаза.
О, Митра… Ну куда же подевался Жигу… Может, он просто решил подшутить над трусливым напарником и спрятался где-то здесь, в кустах?
— Жигу…
«Зачем, зачем надо было идти наемником? Мало было дел в Султанапуре? Нет, потянуло сюда, в Шадизар… А все жена! Деньги, деньги, деньги… Монеты! Сам я их чеканю, что ли?» — Он жалобно сморщился, вспоминая большое и жаркое тело жены, свой уютный одноэтажный домик, маленькую сапожную мастерскую, где совсем еще недавно просиживал от зари до темноты, встречая заказчиков, которых у него всегда было вдоволь. Правда, платили они мало, да и откуда деньги у ремесленников и крестьян…
Он снова прислушался. Тишина… О, Митра! Этот дурной, отчаянный Жигу, где он сейчас? Шел рядом, смеялся над его страхами, фонарь, глупец, погасил… Мол, грязная уродина заметит свет и скроется. Да пусть бы она к Нергалу и скрылась! Кому она нужна! Зато теперь ни фонаря, ни Жигу… Что же делать? Вернуться в город, в Шадизар? Нельзя… Десятник попался — зверь, повесит без разговоров! Чтоб его… самого сюда…
Человек встал, с трудом поместил колыхающийся живот обратно в штаны и отошел подальше от этого места: запах стоял одуряющий. Хоть и свое, а все равно противно. Он зачем-то закрыл глаза и, нащупывая дорогу руками, двинулся вперед, осторожно ставя ноги и прислушиваясь. Его громоздкая фигура то и дело натыкалась на ветки деревьев, кусты, камни, и всякий раз он вздрагивал, отчаянно пугаясь и потея. Через два десятка шагов он был уже весь мокрый, словно только что вылез из здешнего вонючего озера. «Жигу… Жигу…» — беззвучно шептал он и плакал, но вокруг стояла все та же плотная тишина, все та же беспросветная темнота, и больше ничего.
Вдруг вдалеке что-то мелькнуло, и человек едва сдержал радостный вздох. Жигу? Он сделал несколько торопливых шагов навстречу и остановился. Два огромных изумрудных кошачьих глаза с явственно различимой насмешкой плотоядно уставились на него из тьмы. Он пошатнулся, колени его ослабли и подкосились, а в животе снова застонало, засосало, забулькало… Глаза словно нехотя приблизились, на миг замерли прямо перед ним, а потом взметнулись вверх, и на человека обрушилось тяжелое, теплое, черное, как ночь, облако; он всхлипнул, ощущая последний свой вздох, и замер. Жизнь его оборвалась.
Наутро десятник городской стражи с двумя дозорными обходил предместья Шадизара. Сначала воины нашли труп Жигу — молодого, худощавого, черноволосого парня. Душа его уже отлетела на Серые Равнины, а шея его была перекушена острыми клыками, да так, что голова болталась на одной лишь жилке. Спустя недолгое время десятник наткнулся и на другой труп.
— А вот и Ахир… — растерянно пробормотал он, опасливо отходя подальше. Хмурясь, десятник велел унести погибших. Ему вовсе не было жаль ни молодого Жигу, ни пожилого, жирного и трусливого султанапурца. Гораздо больше десятника волновала собственная судьба. Светлейший нобиль Эдарт, под рукой коего ходила вся городская стража, только вчера вызвал его вместе с остальными старшими и приказал увеличить число ночных дозоров за стенами Шадизара. Не раз он повторил, что весьма обеспокоен пропажей людей, что крестьяне снимаются с мест уже не просто семьями, а целыми деревнями, что в самом городе с наступлением темноты жители запираются в домах и боятся высунуть нос на улицу, что…
Нет, всего десятник не запомнил. Он заскучал уже в середине длинной взволнованной речи светлейшего; сдерживая зевки, украдкой рассматривал великолепный зал, считал бронзовые светильники с нефритовыми подвесками, любовался прекрасными клинками, развешанными на коврах, и с ревностью наблюдал за двумя охранниками светлейшего. Вот у кого не жизнь, а сладкий сон! Ешь, пей, гуляй и смотри на благородного нобиля с любовью — вся работа! И живут они наверняка здесь же, во дворце… Эх!.. Десятник обиженно выпятил губу и отвернулся, сцепив руки за спиной. В этот-то момент светлейший и сказал: «…и потому, клянусь богами, вам придется слать больше людей за городские стены. О тех же, кто погиб и кто еще погибнет, будут молится жрецы в храмах Митры, Бела и луноликой Иштар. И это все о них!»
