— Совершенно верно, — сказала я, почти против воли наслаждаясь его замешательством, чувствуя себя сильнее, хотя он сидел с пистолетом в руке, из которого только что застрелил человека, а я корчилась на диване, прикованная к батарее наручниками. — Все так и есть, Алексей Игоревич. Илюша вообще очень развитый мальчик. Мало ли в чем он еще мог уличить своих домашних?
— Брешешь… — пробормотал Звягин. — Что ты знаешь… откуда ты знаешь… брешешь!
— Господин Звягин, так мы ни до чего не договоримся. Вы, конечно, можете меня убить. У вас это получается удивительно элегантно и, главное, безо всякого повода. Но лучше бы вам этого не делать. Зачем вам нужно, чтобы Иван Алексеевич наслаждался операторским мастерством своего сына? Серебров человек ревнивый, горячий, сама видела. Он вас размажет. Или не так?
— Хорошо, — наконец сказал он. — Я подумаю. Ты пока тоже поразмышляй.
С этими словами он вышел из комнаты, оставив меня наедине с трупом Кириллова. Я печально посмотрела на тело убитого. Честно говоря, несмотря на гнусную выходку этого типа с ролью автоинспектора, Кириллов мне даже понравился. По крайней мере, я бы предпочла, чтобы он стоял в комнате в добром здравии, а вместо него валялся этот гнусный красавчик, начальник серебровской охраны Звягин.
Впрочем, у Кириллова не оставалось более никаких проблем в связи с безвременной кончиной, в то время как у меня этих проблем был вагон и маленькая тележка. Однако же их можно было как-то решить. С этой мыслью я осмотрела наручники, которыми меня приковали к батарее.
…Откровенно говоря, Звягин поступил очень опрометчиво, оставив меня одну. Он, верно, подумал, что я окрылена простенькой надеждой променять свою жизнь на «киношку». Подумал, что я не рискну ничего предпринять из опасения навлечь на себя его гнев. Ах. Алексей Игоревич, Алексей Игоревич! Не вы первый столь самонадеянны.
Я вытянула пальцы щепоткой, чувствуя, как кровь пульсирует в кончиках. Я знала, что нужно одним резким движением высвободиться из браслета наручника, «пронырнуть» его, иначе все пойдет прахом: второй попытки не будет. Боль не позволит. Освобождающий рывок причинял кисти такую боль, что повторить его было выше человеческих сил.
Я зажмурилась и, придержав браслет второй рукой, рванула…
Рррраз!! Кисть прошла сквозь браслет, на коже тыльной стороны ладони заалели две полосы, быстро тяжелея, ширясь и отекая кровью.
Ничего. Это — ни-че-го. Самое трудное — впереди. Я не любила тех эпизодов в моей жизни, когда требовалось все, на что я была способна. Тогда в обыкновенной молодой женщине просыпалось существо иного порядка, в корне отличное от нее самой. То существо, которое поднял и взлелеял во мне мой покойный учитель Акира. В последнее время я старалась как можно реже вспоминать о нем, не потому, что мне чужды благодарность и признательность, а — из чувства самосохранения. Акира был пограничным существом, балансирующим на некой грани. Бытия и небытия, жестокости и нежности, разума и инстинкта. Человека и зверя. Акира научил меня выживать, когда я, детдомовская девочка, еще только начинала открывать глаза на мир. И каким же большим и жестоким казался он мне тогда!
Теперь, когда Акира давно мертв, когда существо, поднятое и взлелеянное им во мне — пантера! — просыпается все реже, а моя жизнь все спокойней укладывается в предначертанные ей рамки, я стараюсь не будить в себе зверя. Жуткую, первородную способность, освобожденную изощренным искусством Акиры, — способность убивать легко и быстро. Когда я становилась на грань, когда люди или обстоятельства вынуждали меня цепляться за последнюю возможность выжить — во мне что-то сдвигалось. Наверное, нечто подобное происходит с сомнабулами.
Но сомнабулы чаще всего — это безобидные и бессмысленные лунатики. А пантера, просыпающаяся во мне, не подконтрольная волевым усилиям, — была страшна. Кошка-оборотень, кошка, повинующаяся инстинктам, точнее, одному, но сильнейшему инстинкту: самосохранения. И так всегда. Ведь стоит судьбе поставить меня на грань небытия, на ребро безумия и в двух шагах от гибели — и эта кошка пробуждалась. Всегда, раз за разом — одно и то же — жуткое пробуждение. Вспыхивали желтые фосфоресцирующие глаза, из мягких-мягких подушечек на лапах мгновенно выныривали несущие гибель когти, и тонкий звериный нюх неотвратимо подхватывал летящий по ветру запах крови. Никогда, никогда не желала я такого, но это происходило помимо моей воли!..
Сейчас я была спокойна. Я знала: пока что ситуация подконтрольна мне, и бессознательно просила этих людей, этих молодчиков Звягина не препятствовать мне уйти. Не дай бог им поставить меня на грань. Не надо! Ведь тогда — куда что разлетится, уйдут все обстоятельства и все мотивы, забудутся Илюши, Серебровы и Звягины, и останется только одно: я должна выжить! Только это будет биться в мозгу, только это будет направлять все мои действия.
Я подобрала с пола свой пистолет, аккуратно сложила в сумочку свои вещи. Вставила в «беретту» новую обойму.
И шагнула к окну.
