— Ты всегда говорил, что нужно отвечать за свои поступки, — брезгливо сморщив губы, проговорил Кирилл, обращаясь к моему отцу. Кажется, между ними шел какой-то безмолвный разговор, который был начат много лет назад. — И я отвечаю за них. Егор — мой сын. Тоня — моя…моя женщина.
— Ты посмотри на него, — насмешливо протянул отец, демонстративно обращаясь ко мне. — Это же преступник, убийца, вор. То, что он сейчас стоит тут такой весь чистенький, не делает его приличным членом общества.
— Зато делает меня мужчиной! — мрачно и веско бросает Кирилл и отец резко поднимает на него свой пылающий непонятным огнем взгляд.
— Отец, зачем…зачем ты так поступил… — заломив руки, спрашиваю, хотя и понимаю, что говорю в пустоту.
Покачав головой, он, сгорбившись, и устало передвигая ногами, добирается до своего кресла у камина. Грузно садится в него.
— Ты залетела не от того, кого нужно было. Какой-то придурок без рода и племени, да еще и из низшей иерархии воров. Зачем он тебе был нужен?
— А Седой у нас принц крови, — едко шутит Кир.
— Седой был не против ее беременности, а я — против того, чтобы у нее был внебрачный ребенок! Тем более от кого?
— Отец! — кричу я, не в силах больше терпеть того, что он оскорбляет Кирилла.
— Да! Я — отец — с ноткой гордости говорит он. — И сделал то, что посчитал нужным. Вы — не пара. Я так решил.
— Знаешь, что! — резко бросаю я. — Не тебе решать за меня что-либо! Ты и без того испортил жизнь. Причем не одну!
Оттолкнув с пути напряженного Кира, выбегаю из комнаты и буквально мчу по коридору, мимо этих безликих холодных стен, на волю, на свежий воздух. В висках колотится злость и ярость, негодование и боль.
— Ты ничего от меня не получишь, поняла? — кричит вслед отец, но я отмахиваюсь от этих глупых слов. Как будто мне от него что-то нужно!
Мне хочется скорее сбежать из этой темницы, в которой отец чахнет над своим богатством, своими странными нравственными устоями, как Кощей, не понимая, что мне всегда нужны были только добрые слова и поддержка.
— Поехали отсюда, — на мои плечи ложатся теплые ладони, и я понимаю по едва заметному аромату табака, что это Кир. Благодарно киваю ему.
— Да, пора в больницу. Егорка там совсем один.
Кирилл заводит мотор, мягко нажимает на газ, и мы едем отсюда, а я чувствую только облегчение от того, что все наконец между нами прояснилось.
И вдруг понимаю, что не хочу, чтобы между нами были какие-то недоговоренности, черные пятна. Мне нужно быть с ним честной и открытой. Что бы он ни решил.
Захочет прогнать из своей жизни — пусть так и сделает. Захочет принять участие в нашей с детьми судьбе — так тому и быть. Но молчать, скрывать от него ничего я больше не имею права. Это было бы нечестно к такому человеку, как он.
— Кир, мне нужно тебе кое-что сказать, — тихо говорю, смотря вперед на дорогу. — Это важно.
— Что ты сожалеешь о том, что сделал отец? — устало хмыкает он, и я ощущаю волны горечи, которые волной идут от его сильного тела.
Мотаю отрицательно головой.
— Значит, о том, что, не разобравшись ни в чем, сделала свои выводы и поверила сразу тому, чему верить было нельзя.
— Да нет же, — поворачиваюсь к нему и жду, пока он посмотрит на меня своими снова ставшими родными глазами. — Я должна тебе сказать это.
Выдыхаю, собираясь с силами, и выпаливаю, не отпуская его взгляда:
— Кирилл, я беременна.
Шокированный словами Тони я резко сворачиваю к обочине и торможу машину. В висках стучит сильнее, чем бьют новогодние куранты. Я буквально чувствуют, как резкими толчками кровь движется в венах.
Она беременна.
Это конец всему! Или начало? А может, это просто продолжение грёбаного апокалипсиса, в который мы оба попали по милости её безмозглого отца, возомнившего себя Богом?
Как теперь выпутаться из всего этого бермудского треугольника и отделаться малыми жертвами?
Я не знаю.
Хотел бы я найти ответ на этот вопрос, но не могу, потому что в голове царит самый настоящий хаос. Мне кажется, словно я нахожусь в каком-то гребаном цирке в роли клоуна, над которым смеются все подряд.
Она беременна.
У Малой будет ещё один ребёнок…
Мне хочется спросить от кого, но отчего-то язык не поворачивается задать этот вопрос.
Я думал, что мы станем семьёй, а теперь не знаю… Ничего не знаю. Как сложатся наши отношения дальше? Получится ли у нас что-то? А если это ребёнок Седого? На шведскую семью я точно не готов, но и лишать отца встреч с ребёнком было бы несправедливо. Впрочем о справедливости никто не думал, лишив меня возможности хотя бы просто узнать, что стал отцом.
Вспоминаю ту ночь, когда Тоня пришла ко мне. Я считал её подстилкой, пытался понять, почему она сделала это, а она просто пыталась спасти нашего сына. Могла ли она забеременеть тогда? Или позже? После того, как вернулась со своим тупым муженьком в квартиру? Впрочем, у них не было времени, чтобы успеть… Я стискиваю зубы от боли. Душевной боли, которая клокочет в венах. А что, если он её изнасиловал?
