До сих пор его жизнь была вполне ясна и предсказуема: каждый день он вставал в семь или восемь утра, будил отца, что едва успел протрезветь после предыдущей попойки, просил его налить чаю и сделать бутерброд из хлеба с маслом, а затем шёл в школу. По окончании уроков, идя домой, Даня знал, что дома его ждёт уже пьяный отец, и он боялся его, но знал, что так надо, другой жизни он просто не представлял. Тихонько прокрадываясь по коридору, Данила шёл на кухню и сидел там: ждал, когда с работы вернётся мама. С мамой было спокойнее. Он понимал, что она не сможет защитить его, ведь мать и сама боялась своего пьяного мужа, но ведь бояться рядом с мамой гораздо спокойнее – это, наверное, знает каждый ребёнок, и он знал это не меньше. По возвращении матери оставалось ждать одного из двух сценариев вечера, что их ожидал: либо это очередной скандал, после которого маленький Данила шёл со своей мамой в гости к тёте Гале, либо отец напьётся настолько, что уснёт до самого утра. Если вечер шёл по второму сценарию, то всё, что оставалось Дане – это сидеть в стареньком, но довольно большом и уютном кресле, и ждать, когда наступит ночь, чтобы лечь спать. Пожалуй, эти часы всегда были самыми долгими. Сидя в полутьме, аккуратно прерываемой приглушённым светом настенного светильника, он слышал, как на улице резвятся дети, гуляющие с родителями, слышал, как пролетают с громким рёвом чьи-то машины, как беззаботно чирикает воробей, что уселся на ветке большущего дерева, растущего прямо под их окном. Но всё это было там, на улице. А здесь, в их комнатушке, едва освещаемой старым светильником, висевшим на стене, обклеенной обоями, что начали облазить ещё лет десять назад, была тишина – страшная тишина, глухая, давящая до звона в ушах, а порой и до слёз, что невольно катились из глаз Даниной матери. И эта тишина лишь временами бесцеремонно прерывалось отцовским храпом, но тогда становилось ещё страшней. Данила не знал почему, но этот храп, напоминающий дикий рёв какого-то огромного страшного животного, пугал его. И он сидел так до самой ночи, почти не двигаясь, боясь разбудить папу. А с наступлением ночи он ложился в кровать, но не спал: всё та же гнетущая тишина, прерываемая отцовским храпом, ещё долго не давала ему уснуть.
Но теперь отца вдруг не стало. Разве может такое быть? Раз мог он умереть взаправду? Ведь это же папа. Разве папы умирают? Тогда маленький Даня открыл для себя и другую страшную тайну: если уж отцы так легко умирают, значит, и мамы когда-то может не стать? Но как же он тогда будет? Неужели и ему – маленькому Дане – придётся умереть?
И он готов был сидеть так до самого вечера, размышляя обо всём этом, ещё не зная самого ужасного: отцов нужно хоронить. А значит, самое ужасное ещё впереди…
