Раздолбанный самолет лежал на здоровенной прогалине, у самой опушки зрелой березовой рощицы. Его левая передняя пара крыльев …хотя нет, пара — это правое и левое крыло, а тут даже не знаю, как назвать, но вы, наверное, поняли… так вот, левая часть передней этажерки таки столкнулась с кривоватой белоствольной красавицей. Обоим участникам соприкосновения это на пользу не пошло: у красавицы была основательно попорчена прическа и не слишком стройный стан, у этажерки — половинка. Но это никого не волновало.
Мы все сидели в теньке остатков летающей машины и то говорили разом, то хохотали, как безумные, пересказывая друг другу впечатления от полета и вообще от путешествия — хотя ничего особо смешного не было.
Когда «ероплан» таки вырвался из цепких объятий растительной ловушки и корни-веточки посыпались вниз колючим дождем, мы с Сайни болтались на канате эдакой львиной кисточкой. И мотало нас соответственно. Не знаю, как кто, а я закрыл глаза и вцепился в узел безумной устрицей (а бывают разумные?). Правда, когда нас потащили вверх, я глаза приоткрыл и успел разглядеть, как стремительно уменьшающийся в размерах замок внизу окутывается клубами пыли и проваливается сам в себя — словно в его подвале какой-то доброумышленник рванул килограммов двести тротила. Затянуть нас в кабину не успели — самолет догнала взрывная волна, и аппарат закрутило, как теннисный мячик в струях городского фонтана. Снова пришлось притвориться двустворчатым моллюском.
Как Дмиид с Бержи сумели выровнять это авиачудо и посадить его, да еще с хвостом из веревки и мужиков — это их спрашивать надо. По-любому, им респект и уважуха, как говорит мое вновь счастливо обретенное рыжеволосое чадо-чудо. Насколько я понял, садились мы на честном слове и одном крыле. То есть, крыльев было четыре, но это не слишком спасало, потому что двигатель это невозможного, невообразимого транспортного средства напрочь отказал. В итоге аппарат спланировал на эту полянку, относительно ровную с высоты птичьего полета, но при ближайшем рассмотрении бугристую, как подошва туристического ботинка. А рассматривать нам пришлось ой как близко: при посадке мы с Сайни по-прежнему болтались королевскими подвесками, так что нас сперва поволокло по земле, а когда я понял, что лучше бросить вервие, так еще и прокатило по ней кубарем. Хорошо хоть скорость при посадке была невелика да навыки падения с велосипеда выручили.
Потом оказалось, что пассажиров в третьем, свободновисящем классе было не двое, а трое: в последнюю секундочку, печенкой почувствовав приближение катастрофы, в канат вцепился Чкаа. И после приземления, когда вся компашка собралась у разбитого …э-э-э… аппарата и обменялась объятиями, восклицаниями и спасибами, «заяц» принялся, мешая два языка, оправдываться. Мол, это не он напустил на нас «зеленую ползучую смерть» и вообще «Чкаа будет хороший друг».
— Да уж ясно, что не ты, — дерзко сверкнув глазами, выдала вдруг Юлька. — Это работа Криис, я ее, бля, там видела.
На мой немой вопрос несколько нервничающая доця пояснила, что «бля» — это неопределенный артикль женского рода, добавляемый к именам особо уважаемых дам в Смарис. А мужской артикль будет «мля».
— Спроси у Дрика, если мне не веришь, — на меня уставились два честных-пречестных глаза.
Пацан, не понимая, в чем подвох, подтвердил, что «да, так и есть, но правильнее произносить „бла“ и „мла“».
Ну, погоди ж ты у меня, лексическое дарование…
Короче, на Чкаа цыкнули, чтоб не мельтешил, и дали хлебнуть из гномской бутыли. Я хорошо помнил, что Бержи был еще и специалистом по психоделическим напиткам. Уж не знаю, чем он угостил нашего чешуйчатого приятеля, но тот сперва замер, прислушиваясь к собственным внутренностям, потом блаженно улыбнулся, вернул бутылочку и улегся под крылом самолета, прикинулся ветошью и не отсвечивал.
А по кругу пустили другую бутылочку. Даже Юле с Дриком досталось, хоть я и пытался вяло протестовать. Ничего так, приятное на вкус пойло вроде кислого фруктового сока с чуть ощутимыми градусами. Может, это от него мы так развеселились?
Поводов-то особых не было. Где упал аппарат, никто не имел ни малейшего представления.
— И что нам теперь делать? — задал я не самый умный, но зато своевременный вопрос.
Братья-пилоты переглянулись и хором выдали:
— А чьерт иво знаит!
После чего расхохотались, как ненормальные. Ничего не оставалось, как к ним присоединиться.
По словам магавиаторов, после того, как по нам долбануло снизу, мячик из поля лопнул, не выдержав напора, но удар смягчил и, главное, скорость почти погасил. А самолет врубился в слой низких облаков (специально наведенный Дмиидом) и сколько-то времени летел в сплошном тумане. Сколько летел? Да трудно сказать, ребята изо всех сил старались выправить машину, не дать ей упасть, а при такой работе секунды часами кажутся. А уж в какую сторону летел, про то никто сказать не мог. Потом леталка вывалилась облачного слоя — и оказалось, что лететь она больше не хочет, а хочет падать. К счастью, не очень быстро.
