Командир нашей посудины что-то выкрикнул — и на весла кинулись сразу все черные, а колдун запел. У меня от его завывания желудок словно стальной пятерней схватило — ни охнуть, ни вздохнуть, и слезы на глазах, так что и не видно почти ничего. Гребцы заработали как бешеные, причем все в лад, словно машина. Явно черные не хотели принимать боя с неведомыми лодочниками. А то, видать, были умелые воины, не чета бедным дикарям в шкурах, напавших на нас в начале речного пути. Наша лодка шла вперед судорожными рывками. Казалось, с каждым взмахом двух с лишним десятков весел она слегка приподнималась из воды, а потом плюхалась обратно, выталкивая брызги и пену из-под плоского, словно столешница, брюха. Гребцы вынуждены были компенсировать нелепость конструкции, перенапрягая мышцы, до предела натягивая жилы. А преследователи не отставали. Осторожно выглянув из-за борта, я поняла, что они готовятся к абордажу. Во всяком случае, крючья на веревках и длинные багры на носах лодок вызывали именно такие ассоциации. И радости мне это отнюдь не добавляло. Колдун увеличил темп в полтора раза, гребцы поднажали. Я видела, как на спине одного из них, как раз передо мной, лопнула куртка от чудовищной натуги мышц. А ведь ткань была что брезент. Весла при каждом гребке явно выгибались длинными луками, и, вылетая из воды, издавали краткое "вумм!". Наверное, колдовская песня заставляла каждого из черных работать на пределе возможного, выкладываясь полностью, досуха. Расстояние между нами и преследователями увеличивалось, и тогда те попытались догнать добычу с помощью стрел. Стрелять с раскачивающихся лодок неудобно, да и лучников там было немного: экипажи-то, в основном, тоже на веслах сидели. Так что дождя стрел не получилось. Но одного из гребцов убили — я видела, как красный, словно лакированный, наконечник выглянул из середины груди бедняги, и тот деревянной куклой рухнул на дно посреди гребка. Другой получил стрелу в плечо. Рука упала плетью. Но гребец продолжал грести другой рукой, весь перекашиваясь, чтобы не выпасть из ритма. А от третьей стрелы меня заслонил Кирпич. Сам ли он спиной почувствовал оперенную смерть, отдал ли ему такой приказ колдун или командир лодки — но Терроссиф вдруг прянул вперед, навалившись на меня. Через его тело я почувствовала еще толчок — и тут мне в грудь ткнулся наконечник. Ткнулся — и остановился, лишь пробив джемпер и уколов кожу. Потому что до того он пробил тело Терросифа. Не насмерть, но, насколько я могу судить, рана получилась неприятная. Стрела прошила мышцы руки и прошла между ребрами правого бока. Задела ли что-то важное — не знаю. Поэтому все, что я смогла сделать, пока лодка шла к гавани — перевязать рану обрывками его же одежды (жесткими, совсем не годящимися для повязки, причем и рвать приходилось, используя в качестве лезвия все тот же наконечник, аккуратно обломав кончик стрелы). Да пытаться остановить кровь и свести края ран вокруг древка с помощью весьма ограниченного набора медицинских заклинаний, которыми меня успели снабдить в школе. Вообще-то медицину нам читали факультативно (магов-медиков готовили на другом факультете), и эти формулы годились на то, чтобы живенько зарастить порезанный палец или там ссадину на коленке. Но другого у меня в запасе не было, а никто из экипажа на помощь пострадавшему прийти не спешил. Оторвавшись от преследователей — они отстали, как только лодка свернула в устье — колдун сбросил темп, но и только. По-прежнему гребцы работали "под песней", в глотках клокотало, мышцы вдувались, лица чернели от неподъемного напряжения. А я сидела, вся в чужой крови, и не понимала, какие чувства испытываю к этому человеку. Он украл меня, вырвал из привычного уже и дорогого мне окружения, протащил через весь лес. Он был мне неприятен. Но он единственный из похитителей говорил со мной. И он спас мне жизнь. Пусть по приказу, но спас. Наверное, я должна быть ему благодарна.
