Гундионов лежал посреди кабинета с запрокинутой головой, в стороне валялись очки. Он был в брюках, рубашке, еще, видно, не ложился. Горела настольная лампа.
— Скорей! — прохрипел он, держась за сердце. — Ну! Сделай что-нибудь! Массаж! Пашенька!
Павел Сергеевич будто не слышал. Стоял, глядя на лежавшего у его ног хозяина, стоял и стоял. И даже не шелохнулся, когда тот закрыл глаза, умолк.
Похоже, совсем закрыл, навсегда умолк. Лицо Павла Сергеевича ничего не выражало. Не дрогнуло оно и когда мертвый опять ожил, приподнявшись на локте зашептал с последней страстью:
— Умираю, Паша! Помоги, помоги мне! Слышишь! Что же ты стоишь, Паша! Помоги!
Он открыл глаза, взгляд его выражал мольбу, недоумение, ненависть. Губы тронула усмешка.
И снова он стал умирать, и тут Павел Сергеевич дрогнул, что-то с ним произошло. Упал на колени, стал расстегивать на хозяине рубашку.
— Нет! — услышал он вдруг за спиной. — Нет! — повторил Валерий и схватил отца за плечи.
Павел Сергеевич сбросил его руки. Он массировал хозяину грудь. Изо всех сил давил, трещали кости. Потом дышал ему в рот.
— Давай-давай, — сказал сын, — еще в губы его поцелуй.
Он выскочил из кабинета, а Павел Сергеевич перенес Гундионова на диван. Тот уже дышал ровно. Открыл глаза, улыбнулся:
— Пашка, Пашка!
Павел Сергеевич сел, откинувшись. С него градом лил пот.
Гундионов сказал:
— Ты был там!
— Где?
— У него. У Брызгина.
— Нет.
— Был, был, — усмехнулся Гундионов. — Ты не можешь меня обмануть. И убить не можешь, понял? Сколько б он тебя ни уговаривал!
Хозяин прикрыл глаза, и Павел Сергеевич увидел, как по щекам его катятся слезы.
В антракте в уборную к Павлу Сергеевичу заглянули двое поклонников. Они так и представились:
— Поклонники пришли, здорово!
Один был часовых дел мастер, давний-давний знакомый Клюева.
— Маэстро! — воскликнул он и упал на колени, в знак признательности прижав к сердцу руку.
Спутник его сказал напрямик:
— Дай четвертной, Паша. До получки.
— А ты кто?
— Бывший механик твой, в одном гараже.
— Я тебя не помню.
— Зато я тебя помню, кулак твой, — улыбнулся механик. — Я пришел с тебя получить, но могу и отдать, если внешностью не дорожишь.
Разговор происходил в присутствии артистов и был им не совсем понятен. Две хористки выскочили из уборной.
— Дай ты ему четвертной, — вмешался часовых дел мастер, — а мне не надо. Мне искусство давай.
Павел Сергеевич, поразмыслив, достал бумажник, отдал механику купюру.
— Плохо ты, видно, кулак мой помнишь, — сказал он.
— Ага. За каждую поломку метелил.
— Жаль, не прибил. Надо дела до конца доводить, как жизнь показывает, — усмехнулся Клюев.
Прозвенел звонок, поклонники заторопились.
— Мы в пятом ряду, если что, — сообщил, уходя, часовых дел мастер.
Дверь закрылась и отворилась снова, возник еще один поклонник, сегодня к Клюеву было целое паломничество.
Этот, проковыляв, сел в кресло рядом с Павлом Сергеевичем, заглянул ему в лицо.
— Нет! — закричал Клюев, так что гость вздрогнул.
— Нет так нет, — сказал Брызгин. — А что именно?
— То, что в мыслях у вас. Я и ваши научился отгадывать.
— Если все-таки «нет», — улыбнулся старик, — значит, я не обладаю такой силой внушения.
— Вы многим не обладаете, чем он обладает, — сказал Клюев.
— Ну-ну. И где же он сейчас?
— Наверняка в кресле храпит. Живой.
— И пусть храпит, на здоровье, — опять улыбнулся Брызгин. — Не будем судьбу подхлестывать. Пусть все идет своим чередом, все события. Если тебя, конечно, это устраивает! — счел нужным договорить гость.
Снова прозвенел звонок, второй.
Шел в темноте по дорожке к дому. Не насвистывал, руками не размахивал, дирижируя невидимым хором. Не споткнулся, не замер, увидев свет в окне на втором этаже — привычно горело оно, это окно, привычно ждал Клюева его бессонный гость-хозяин.
Но вместо Гундионова в кабинете Павел Сергеевич увидел свою жену. Она сидела с ногами на диване, читала книжку. Обернулась с улыбкой к мужу. Средних лет женщина, в очках, с короткой стрижкой.
— Ты?! — выдохнул Павел Сергеевич, застыв на пороге. — А где… где он?
— Кто-то еще должен быть?
— А почему ты здесь?
— А где ж мне? — Жена тоже стала удивляться. — Закончилась путевка, вот я и приехала. Какое сегодня число?
— Забыл.
— Может, ты все-таки подойдешь?
— Да, конечно, — спохватился Павел Сергеевич. Вошел в кабинет, сел рядом на диван.
— Плохо с памятью стало, Паша? Провалы?
— Ничего не означает.
— Надеюсь, — сказала жена.
— А у тебя? У тебя хорошо с памятью?
Павел Сергеевич спрашивал со значением, приблизив к жене лицо, глядя в глаза. Но смысл вопроса, похоже, был Марии Петровне непонятен. Брови ее чуть дрогнули, и только. В ней уже трудно было узнать Машу из станционного буфета, бессловесную девушку в фартуке и резиновых перчатках.
Проснулся от стука, топота. Опять в потолок била дробь чечетки, молотком в голову била: выходи, Паша, выходи! Он рванулся, испугав жену, с постели, выскочил из спальни.
Сын Валерий стоял посреди кабинета, ноги его выбивали дробь. Он был один, без своего партнера. Павел Сергеевич остановился в дверях, разочарованный.
Валерий сказал ему с грустной усмешкой:
— Давай!
