Вдова лишь пожала плечами. Похоже, она не нуждалась в извинениях. Ей было все равно. Он мог задать ей еще сто вопросов, и она бы на все сто ответила, безучастно, механически. Ермаков понял, что она отсутствует, хотя сидит напротив, говорит и при этом смотрит. Неотрывно на него смотрит.
— Скажите, Лариса Васильевна, — продолжал он, — а не было такого, только прошу меня правильно понять… Ну, чтоб он, допустим, вас ревновал?
— Ревновал? — В глазах ее наконец что-то мелькнуло, какой-то интерес. — Меня ревновал? Вы почему спросили?
— Я говорю даже не о ревности. О беспокойстве, что ли. А ведь он мог испытывать беспокойство. Вы красивая женщина, и потом — профессия… Ваша профессия и его профессия с частыми отлучками…
— Нет, — сказала она твердо. Но Ермаков понял, что попал в точку. Или почти в точку.
— Итак, вы вернулись домой… Что дома? Он по-прежнему был в подавленном состоянии?
— Нет, развеселился уже. Шутил.
— Как же вы все-таки объясняете его вспышку?
— Какую?
— Ту самую. У дома. Когда схватил-обнял?
— А… Так это он прощался со мной.
— Не понял. Повторите.
И она повторила:
— Прощался со мной. Да.
— Он что же, всегда так с вами прощался?
— Нет, не всегда. Он чувствовал.
— Что чувствовал?
— Ну, вот это, — сказала она спокойно.
— Вам сейчас так кажется, — возразил Ермаков, помолчав, хотя видел, что ни за что не сможет переубедить женщину. И, решив сменить тему, продолжал: — Скажите, а на работе у него не было неприятностей? Ну, допустим, какой-то там конфликтной ситуации, которая бы его тяготила…
— Да какие конфликты? Сергеич ему как отец родной.
— Это кто?
— Павел Сергеич, начальник депо… Тут одна была неприятность — с институтом. Он в институте учился, заочно. Задумал на старости лет. Так там все по переписке у них, бандероли. Вот одна и затерялась, как раз курсовая работа…
— Слушаю вас, слушаю.
— Ну нервничал он сильно, второй раз писать кому охота? Неделю целую на кухне день и ночь…
Тут вдова вдруг громко рассмеялась.
— Знаете, где эта самая бандероль была?
— Где?
— Ну как вы думаете?
— Ума не приложу.
— А на почте нашей. Там все время и лежала. Представляете?
Она снова засмеялась. Ей почему-то казалась смешной эта история с пропажей. Засмеялась и уже не могла остановиться, выговорить ничего не могла, как ни пыталась. И Ермаков не уловил мгновения, когда смех превратился в громкое рыдание без слез. Это горе с трудом выходило из нее, принося облегчение. И вот он увидел долгожданные слезы — они прямо брызнули у нее из глаз! Темными струйками потекла тушь с ресниц… Ермаков тотчас налил ей воды из графина.
Всхлипывая, вдова взяла стакан, сделала глоток-другой. И тут Ермаков увидел, что она валится набок, сползает со стула. Он едва успел поддержать ее.
Сидя в холле с газетой, Малинин видел, как дверь отворилась, женщина вышла в коридор. Он встал с кресла и направился в номер. Чуть не столкнулся с ней, отпрянул, уступая дорогу: она шла как слепая…
Ермаков сидел за столом, откинувшись, прикрыв глаза.
— Передышка? — спросил Малинин.
Сосед молча кивнул.
— Ну как дела у вас?
— Идут. А у вас?
— Тоже. Эта женщина… кто она?
— Какая?
— Вот эта. Которую вы до слез довели.
— Вдова, — сказал Ермаков. — Вдова машиниста. — И повернулся к Малинину: — Что вы на меня смотрите?
— Не видел вас в форме… А вам к лицу!
— Всем к лицу, — пробормотал Ермаков. Он хотел что-то добавить, но вдруг, прервавшись на полуслове, подошел к окну и, высунувшись наружу, издал прямо-таки разбойничий свист. В ответ донесся громкий лай, и в следующее мгновение грязная, неказистая дворняга, виляя хвостом, выскочила на зов из-за нагромождения какого-то деревянно-картонного хлама. Ермаков взял с подоконника сверток, там были бутерброды. Он принялся кормить пса — хлеб откладывал в сторону, колбасу швырял вниз. Дворняга, на лету схватывая угощение, тут же с рычанием заглатывала. Последний бутерброд Ермаков, подумав, принялся жевать сам.
— Вот так-то! — произнес он, улыбнувшись и хлопнув в ладоши. — Это она три дня за мной по пятам ходит! Я уж вчера от нее и так, и сяк, и в магазин, и пива выпил, смотрю — оторвался вроде… Ну, я в гостиницу. Утром просыпаюсь — пожалуйста, сидит дежурит!
Малинин с интересом смотрел на Ермакова.
— Вы что-то хотели спросить? — обернулся Ермаков.
— Это в каком же вы чине считаетесь, как у вас там?
— У нас это называется «звание».
— Большое? — кивнул на китель Малинин.
— Не очень. Начальство не разглядело моих дарований.
— То-то, я вижу, вы стараетесь. Без выходных.
— С выходными.
— Сегодня суббота.
— Сегодня — да.
— А закрыть это дело и уехать?
— Ну что ж, можно и так, — усмехнулся Ермаков.
— Поедемте завтра на пляж, — предложил Малинин. — У нас компания тут. Девушки с телевидения. Или вы принципиальный противник?
— Да нет, не принципиальный.
— С женой-то у вас как? Все хорошо?
— Да пока не жалуюсь.
— А она?
— Жалуется, конечно.
— Дети есть?
— Нет.
— Друзья?
— Есть, конечно.
— Но видитесь редко.
— Это да.
— В «Космосе» были, на одиннадцатом этаже?
— Не понял?
— В кафе «Космос», там одиннадцатый этаж открыли, бар.
— А, нет.
