Для Гришки Толмачева эти слова Эрато, полные горького сожаления, вовсе не явились каким-нибудь откровением. В его сознание глубоко врезалось то, что, оказывается, в Древнем Риме, история которого была длиннее, чем история любого другого современного государства, артисты являлись гражданами самого низкого сорта. Даже гладиаторы были выше их, хотя и ненамного, но зато куртизанки были окружены почетом и вполне процветали наравне с храмовыми жрицами.
То, что в конце двадцатого века все так переменилось, не вызывало у него ничего, кроме искреннего недоумения. Для него всегда было диким то, что какая-то безмозглая теннисистка, заносчивая и спесивая дура, получает за свои выступления на каком-нибудь турнире бешенные деньги, а в то же самое время великие ученые, философы, писатели и многие другие гении, эти истинные исполины мысли, удостаиваются во сто крат меньшего, хотя как раз благодаря им этот мир еще не превратился в полное дерьмо.
Именно поэтому, относясь с презрением к профессиональному спорту и хорошо зная то, сколько бандюков дали его стране все эти борцы, штангисты и боксеры, он приучал своих детей к занятиям физкультурой, а отнюдь не спортом. Артистов, особенно провинциальных, он любил не намного больше, так как пару раз ему приходилось вести дела связанные с театром и он хорошо смог посмотреть на нравы, царящие в этом, так называемом, храме искусства. Театр, для него, начинался не с вешалки, а со служебного сортира, в котором о его изнанке можно было узнать куда больше и самые жуткие истории ему рассказывали в трюме под сценой, а не за кулисами.
Впрочем, сегодня его совершенно не интересовали душевные страдания театральных педрил и какой-то старой шлюхи, их примадонны, уже начинающей жиреть и превращаться в потасканную, злобную стерву, бывшей деревенской бабы. Куда больше его волновало сегодня совершенно другое, есть ли среди них человек, который может подходить под физические параметры Василиска, а если есть, то какие улики могут указать на то, что он, помимо служения Мельпомене, еще и занимается такими страшными делами.
Теперь, когда он стал магом, добыть нужные и неоспоримые улики для него было парой пустяков, ведь он, как и муза Эрато, тоже был способен отрываться своим астральным телом от физической оболочки и проникать куда угодно, хоть в самый центр Земли или Солнца. Главным было знать против кого искать эти улики, а уж разобраться в том, что они означают на самом деле, для него не составит особого труда.
Вацлав Лацердс подъехал к своему дому, расположенному в старой части города около девяти часов вечера, что было для него весьма странным. Обычно он возвращался домой далеко заполночь, а то и вовсе по утро. Вася, как звали его все соседи, был очень вежливым и добрым мальчиком, хотя и имел такую чудную профессию, был артистом. Соседи любили его и всегда отзывались о нем с необычайной теплотой, хотя, по большому счету, почти не знали его.
Когда Васечке исполнилось двенадцать лет, погибли его родители и мальчика забрала к себе бабка по матери, которая жила в Москве. В крепком купеческом доме, доставшемся в двадцать втором году по революционной разнарядке заместителю начальника тюменского губчека Вильгельму Лацердсу, прадеду мальчика, убитому в тридцать седьмом врагами народа, а на самом деле просто застреленному оскорбленным мужем и отцом, за совращение жены и несовершеннолетней дочери, поселилась его престарелая тетка, - старая дева, работавшая, по семейной традиции, в КГБ.
Этой участи избежал только отец Васечки, закончивший в Москве нефтяной институт и работавший на нефтепромыслах с момента их появления. Выбравшись из провинциальной Тюмени и оказавшись в Москве, мальчик, с первых же дней, окунулся в мир театра. Его бабка была актрисой и служила в театре Вахтангова, не снискала себе какой-нибудь особой славы, но не мыслила себе жизни без театра. Зато она проложила дорогу в театр своему внуку, мальчику ангельской красоты и стервозного, истеричного характера.
В Москве Васечка сразу же стал Вацеком, а как только немного повзрослел, вспомнил свои польско-литовские корни и ассоциировал себя не абы с кем, а с самим Вацлавом Нежинским, без конца находя в себе черты, делавшие его похожим на этого великого танцовщика. Правда, в отличие от его тезки, у него с пластикой тела было плоховато, так как он был очень женственным юношей и со своими длинными, пушистыми волосами очень походил на девушку.
