«Я очень рада, что ты взяла меня в поездку, и Антон тоже рад, даже если он всегда хмурый и делает вид, что ему все равно. Приезжай к нам почаще, только скажи заранее и я попрошу маму приготовить морковный торт, не знаю, любишь ли ты морковный торт, но у нее очень хорошо получается, она же повар».
Я улыбнулась.
«Высылаю тебе фотографии. Я старалась, правда. Вот эта моя любимая», — а следом за словами на моем экране появилось фото, сделанное в самолете, по пути домой.
Мы с Антоном улыбались в камеру. Он только что поменялся со мной обедом, ведь когда стюардесса спрашивала «свинина или курица?», я уверенно ответила «курица», а внутри лотка из фольги оказалась странная, залитая сливками бурда, а я терпеть не могу сливки. Свинина же, выбранная Антоном, смотрелась просто великолепно. И он, глядя на меня сквозь черные стекла, так просто произнес: «Хочешь, поменяемся?».
Сердце снова заныло.
Виктор о чем-то препирался с отцом. Я пролистала еще несколько фото, ловя себя на мысли, что даже сквозь боль, улыбаюсь.
Вот они дурачатся с Полиной.
Вот мы втроем, отогреваем замерзшие ладони горячим шоколадом из уличного ларька.
Вот я в его шапке, на улице ночь, и все вокруг припорошено снегом.
Его татуировки крупным планом. Полина действительно любит снимать все, что кажется ей красивым. А ее брат такой.
Странный узор на лопатке, похожий на кельтский орнамент. Вензель слов. Нотный стан, сквозь который рвется на волю птица. Та самая татуировка, сделанная в честь девушки, которую он впервые по-настоящему полюбил. От осознания, что где-то живёт та самая, что смогла украсть его сердце, все внутри скрутило проволокой.
Я перевернула телефон боком, чтобы тщательно рассмотреть, и словно в калейдоскопе, когда из одной картинки вдруг появляется другая, увидела, что переплетения линий напоминают тюльпан.
Сердце зачастило.
Нет, не может этого быть.
Закрыв переписку с Полиной, я попыталась вспомнить, что могло произойти, когда он набил этот рисунок. Прокрутила ленту собственной фото галереи на год назад, а потом увидела запись. Мой день рождения. Мама попросила сыграть, я не хотела, но вынужденно согласилась. В тишине комнаты заиграло фортепиано. Я приблизила видео. В уголке кадра, за спинами других, он стоял с букетом моих любимых цветов.
Я вдруг почувствовала, как плачу, вспоминая каждое случайно сказанное им слово. Каждое завуалированное признание, которых за этот год было так много.
Сколько звоночков я не заметила. То, как он злился ни с того, ни с сего, болтал какую-то нескладную чушь, оставаясь со мной один на один в машине, наши бессловесные гляделки.
Я закрыла глаза, вдруг понимая, чего больше всего боюсь. И к чему иду по собственной воле…
Я любила долгие разговоры по вечерам и тесные объятья. Переплетенные пальцы и руку на плече во время прогулки по улице. Я любила видеть, что нужна. Я любила, когда меня любят. И вдруг поняла, что все это время меня любил лишь один человек. По-настоящему. До безумия. Отдавая себя полностью.
И душа словно взорвалась изнутри. Любовь, которую я так долго искала, была совсем рядом. А я не замечала.
— Прости, — вернулся в комнату Виктор. — Иногда с ним сложно по-человечески разговаривать, — нахмурился он, говоря об отце.
Я подскочила, подошла к нему, взяла его такое знакомое лицо в ладони и прошептала:
— Забудь. Пожалуйста забудь все, что я только что наговорила.
Виктор замер, ошарашенно на меня гладя.
— Спасибо тебе за все. За то время, что мы были вместе. Что прикрыл меня от отца. Спасибо, Вик, но кажется… — я пыталась сдержать глупую улыбку. — Кажется, я должна быть не здесь.
Уже на пороге, обернулась, вспомнив:
— Да, а что ты хотел сказать?
Он сверкнул белоснежными зубами и, протянув мне ключ от их комнаты в академии, ответил:
— На этот раз, открой сама.
Впервые я по ступенькам бежала. Летела как ветер, совершенно наплевав на то, кто и что обо мне подумает.
Открыв дверь ключом, вошла. Вошла в сотый, наверное, раз, но все ощущалось иначе. Макса не было. Виктор переехал. Внутри казалось непривычно тихо.
Дверь одной из спален распахнулась, впуская в темноту очертания света. Дыхание сбилось, растворившись в воздухе рваным выдохом:
— Тони…
Он замер, удерживаясь рукой за дверной проем.
