Вот оно! Глубокие мысли и… распевающая Анна. И задохнувшийся Пушкин: «Анна! Боже мой!» Феноменальный самойловский контраст. Размышления с Пестелем о политике, истории, власти, философии и… распевающая Анна.
Можно себе легко представить продолжение этого дня.
Завершаю эту главу моей статьей из цикла статей в газете «Вечерний Петербург».
Перед тем как вы ее прочитаете, маленькое добавление к стихотворению Давида Самойлова. То, что Пушкин, общаясь с Павлом Ивановичем Пестелем (декабристом, казненным в Петербурге среди пяти зачинщиков восстания), задыхается, слыша пение Анны, соединяет идеи этой главы о Гоголе, Пушкине и Хлестакове.
А теперь моя статья, написанная в 2010 году. Ее можно рассматривать как своего рода описание обстановки в Кишиневе во время встречи Пушкина и Пестеля.
Только что я закончил свой первый гастрольный виток по бывшему нашему общему пространству.
Я никогда не был в столице Молдавии.
…Меня привезли в Кишинев из Киева на автомобиле глубокой ночью и поселили в старинном двухэтажном особняке в историческом центре города. Когда я проснулся утром и выглянул в окно, то испытал невероятно блаженное чувство. Старый одесско-кишиневский дворик, здесь вполне могли сидеть когда-то Пушкин и Пестель. И солнце, солнце, океан солнца!
Сразу вспомнился чудный самойловский стих «Пестель, поэт и Анна». Помните это, самойловско-пушкинско-кишиневское?
Затем — размышления Пестеля о Пушкине, несколькими мастерскими набросками:
Эти строки проявились во мне, пока я смотрел в окно.
И точно как в стихе:
Иногда мне казалось, что разговор происходит здесь и сейчас, ибо за последние 200 лет изменилось не очень много:
И мне показалось, что я слышу это пение, эти запахи:
Я словно слышал голоса спорящих о сегодняшнем, наболевшем:
ответил Пушкин.
И вот кульминация:
Какая чудная мысль Пестеля!!! Я выскочил из дома и увидел, что
Пушкину безумно понравилась фраза Пестеля о любви. Он записал ее в дневник. А у меня появилось чувство предельной причастности к их разговору.
