Если жизнь – это поезд, мы приглашаем вас в дорогу. Мы проедем от горного Алтая до блокадного Питера, искупаемся в Русалочьей реке и встретим весну в Женеве. Заедем в Усморье к знахарке Веде и испытаем настоящую любовь вместе с Гаяне и Али, когда вокруг рушится мир. Из окна будет доноситься теплая песня ветра, и под стук колес и звон подстаканников мы расскажем вам истории разных людей. Наша дорога пролетит сквозь летние закаты, осенние сумерки и зимние чудеса, чтобы вдохнуть аромат майского цветения в прохладных горах. В дороге случается всякое – от слез до улыбок, и мы надеемся, что вам будет уютно с нами в одном купе. Читайте, а мы пойдем заварить чай, ведь дорогая обещает быть длинной и интересной. Содержит нецензурную брань.
Мой малыш пах миндальным молоком и немного репой в меду. Я кормила его, рассматривая свою грудь. Эти два огромных бидона. На которые нанесли карту военных действий, испещренную синими реками – венами и горячими точками, где разорваны сосуды. Сын причмокивал и сопел как ежик.
Я мать – одиночка. Конечно, попытаюсь сделать все, чтоб ты не нуждался, родной, но как? Твой биологический создатель исчез словно туз в рукаве карточного шулера. И скрывался от алиментов с ловкостью героев сериала «Побег», сбежавших из тюрьмы строгого режима. Думаю, для твоего отца семья оказалась «Алькатрасом»
А моя главная задача теперь – выжить! Как в падающем самолете, сначала одеть маску себе. И найти способ зарабатывать. Отец заявил, что выбор спутника должен меня научить не верить впредь словам в блестящей обертке!
Спустя месяц после появления на свет ребенок отказался от груди, не принимая молоко, пропитанное ненавистью и отчаянием. Он не спал ночами и истошно плакал, но мгновенно засыпал на улице. Часы спокойствия дарил морозный, убаюкивающий воздух. В год рождения сына только зима и смилостивилась надо мной, придержав про запас снежный плед в небесных закромах и промозглый холод. Мне приходилось совершать марш – броски каждую ночь. Чтоб родные могли выспаться. С седьмого этажа и назад. Я покоряла собственный Эверест. Взвалив, как навьюченный мул на спину коляску и, еле удерживая в трясущихся тощих руках, тащила вверх-вниз снова и снова, бесценный, закутанный в одеяло, кулёк. Лифт починили, когда сыну минул год.
Работы с грудничком на руках не найти. Пособие копеечное позволяло купить две банки молочной смеси. Каждую неделю приходилось клянчить деньги у отца. Папа единственный, кто работал в нашей большой семье из шестерых иждивенцев и собаки. На двух работах. Двадцать семь лет пролетели стремительно как хиты Торкана, но я навсегда запомнила момент, когда отец доставал зелёную тетрадь в клетку и аккуратно выводил мелким размашистым подчерком цифры: какую сумму я взяла в долг и когда отдам.
Для меня пуще унижения не было, но другого выхода я не видела. Отец однажды спросил: – А ты пыталась? Искала выход? – я обижалась и рыдала взахлёб, когда никто не видит. Мне было всего то двадцать два. Я любила. Ошиблась.
Каждое утро приходилось бежать за молоком совхозным к огромной бочке на колёсах, похожей на желтого бегемота. В то утро очередь выстроилась очередь к бочке как в миграционный отдел из выезжающих в Германию на ПМЖ по еврейской линии в 90х. За мной пристроилась пышногрудая круглая грузинка в сером балахоне. Когда ненароком задела меня локтем, пошутила:
– Ох, чуть не убила, какая «тхели балахи». Ветер подует – унесёт тебя, – гнусаво засмеялась.
– Пока тощий сохнет, толстый сдохнет, – обозлилась я.
– О, язычок то острый перчик, да, девка, времена тяжёлые. А то приходи, если работа нужна, чурчхелла знаешь? Вот приходи, узнаешь! – и назвала адрес, загадочно улыбаясь.
Кто такая «чурчхелла» я тогда еще не знала. Более осведомленные люди просветили. Магическое заклинание «работа». И в обед следующего дня с синей коляской, моей ровесницей, обтянутой клеенкой, я звонила в дверь квартиры феи-работодательницы:
– Пришла? А я знала. Нос как собака на такие дела у Тамары, пухлая женщина запустила меня в квартиру, пропахшую жженой карамелью и затхлостью. – О, что тут сложного, гамхадари, видишь кастрюли. Опускаешь "каакали" в этот "клэй" и вешай сохнуть тут, – потащила в ванную и показала верёвки с прищепками. – И смотри, чтоб малец тут не орал, – грузинка зыркнула на коляску. Перед моими глазами до сих пор стоят эти чаны с клейстером зелёного, жёлтого дюшесного и марганцовочного цвета.
Потом Тамара сказала, что я не ленивая корова и отвела к знакомым азербайджанцам, где я вечерами, одной рукой качая коляску- другой мыла посуду в кафешке. Позже подвернулась подработка диспетчером в мутном, как в последствие оказалось, агентстве недвижимости. По нескольку часов в день приходилось висеть на домашнем телефоне и рассказывать, что есть чудесная квартира, которую срочно хотим поменять на комнату. Когда до меня дошло, что ответственность попахивает небом в клеточку, я потребовала зарплату и решила попрощаться с агентством-призраком. Меня не дослушали на том конце провода – пожелали доброго пути в сторону жилища Кузькиной матери. Оставшись без средств к существованию, я попросила отца продать или заложить все свое золото. Он под опись написал список изделий в заветную зелёную тетрадь. Я мыла полы в метро ночами. Было дело, даже охраняла склад, словно та бабуля с карабином наперевес, в тулупе, из фильма про Шурика. Сын подрос, пошел в сад, потом подработки находили меня сами, и мы выжили.
Прошло три года. Однажды папа подозвал меня и шепотом сказал:
