Я перестала отвлекать ребят и начала просматривать папку Лаки, пытаясь найти среди сотен листов один свой, но буквально сразу же забыла о нем, заинтересовавшись собранными в ней сведениями. Видимо, подборку эту начал делать еще дед Лаки: в папке лежало много сканов с газетных публикаций, вырезок из газет двадцатилетней давности. Потом шли уже обычные распечатки с новостных лент, все – с точными датами, а то и дополнительными пометками на полях: где именно и когда произошел случай, кто и каким образом его зафиксировал. Все записи касались того самого разновременья, о котором не так давно говорил Павел Иванович, но не просто констатировали факты, а оказались разложены по темам: «теория», «доказательства», «исключения», «прогнозы». Причем первый и последний разделы были заполнены, в основном, сканами рукописи: четкий мелкий округлый почерк, некоторые записи наверняка еще сороковых годов – потом снова стали писать твердый знак, а не обозначать его апострофом.
Собранные в папке сведения пугали: влияние техники исконников на мир не ограничивалось «перемешиванием» пространства и блокадой пострадавших местностей. Неменьшее влияние шло на людей: случаи необъяснимых опозданий или, наоборот, опережений событий стали настолько часты, что отговориться обыденными причинами уже не получалось, участились и случаи «потери в пространстве», когда люди неожиданно оказывались в совершенно незнакомых районах города, а то и в других городах, и не могли вспомнить, как они туда попали. Предполагалось, что если нанести на карту все подобные происшествия, то в месте наибольшей их концентрации и будет обнаружен собранный, но еще не запущенный прибор исконников, контуры которого начинали влиять на окружающее из-за наведенного напряжения.
Я настолько заинтересовалась, что не заметила, как парни ушли из кабинета и как вернулся Лаки. Он, наверное, несколько минут стоял рядом, наблюдая за мной, потом резко и зло бросил:
– Интересно?
– Лаки? – Я подняла голову. – Прости, я нечаянно свои бумаги к твоим положила, начала искать и…
– Тебя не учили, что чужие записи читать нельзя?!
– Учили, но эта папка лежала открытая, и ребята сказали, что ты мои распечатки убрал именно сюда. Я не хотела лезть не в свое дело. Это все правда?
– Правда! И установка уже собрана. Но тебя это не касается! Никого не касается! Никому не нужны «эти выдумки»! Отдавай папку!
– Возьми, только потом найдешь мой лист, он Маре нужен. – Я протянула ему тяжелую папку, Лаки раздраженно бросил ее в ящик стола, потом пошарил по столешнице.
– Чего сидишь? Варвара любопытная! Да где же эти ключи?!
– От кабинета? – уточнила я.
– Какая тебе разница?
Он уже кричал, не сдерживаясь и выплескивая на меня всю накопившуюся злость от тупости высшего начальства, от упертости ученых, предпочитавших самое простое и вроде бы не требовавшее доказательств объяснение воздействия приборов исконников, от всех нестыковок, отсутствия техники, ну и от любопытства «некоторых дур». Кричал он минуты три, одновременно с этим шаря по столу, а потом выбежал из кабинета, хлопнув дверью. Наконец и я могла встать и уйти – до этого мне не удалось бы обойти Лаки: слишком маленьким было помещение.
Выйти из кабинета я не успела, потому что, встав, вдруг увидела перед собой не наклонную стенку чердачной комнаты, а тихую вечернюю улочку небольшого городка, громадные тополя, под которыми я играла в детстве, – они так и остались в том прошлом, спиленные в год моего поступления в институт, – высокую пожухлую траву под ними и сверкнувшую среди пожелтевших стеблей и толстых древесных корней искорку. Наклонившись к ней, я подняла с земли серебристые ключи от квартиры Лаки и детское колечко-«хамелеон». Оно тоже было из моего прошлого: простенькпя латунная безделушка с потертым серебристым напылением внутри и прозрачным пластиком, под которым тускло светились бумажные буквы коротенькой молитвы – снаружи. Детское, давно почерневшее и исчезнувшее из моей жизни колечко. Я выпрямилась, держа на ладони ключи и кольцо, и снова оказалась в крохотном кабинете на третьем этаже конторы. За окнами быстро темнело, слишком быстро даже для пасмурного вечера. В голове у меня родилась странная, бредовая мысль: «Если я успею отдать Лаки ключи, то все будет хорошо, ведь это так просто – отдать их».
Я выбежала из кабинета и поспешила по узкой лестнице вниз. Сухорукая уборщица начинала наводить порядок – она в эту ночь оставалась дежурной по главному корпусу и перенесла уборку на вечер. Я попросила ее, если она увидит Лаки, передать, что я нашла ключи. Я знала, что он не вернется, но нужно было хоть что-то сказать этой женщине, это почему-то казалось невероятно важным – сказать про ключи.
