Торопилась Илинка — надо вернуться в село, пока люди не занялись хозяйственными делами. А как вошла в дом, села прямо у порога. В ушах у нее свистел ветер, а сердце колотилось где-то высоко в горле, возле пересохших губ. Под сыновней рубахой она почувствовала холод. Хорошо, если вскоре пройдет. А если нет? Из отцовской четы пришел однажды такой, совсем молоденький. И ранило его примерно в то же место, чуть пониже плеча. Помаялся, помаялся и на восьмой день умер.
Первым делом сына надо покормить, только чем? Что для раненого лучше? Илинка знает: переест больной человек — добра не жди.
Она посмотрела на склон холма, где стоял сарай, не зная, за что взяться. И неожиданно мелькнула мысль: а что, если люди увидят следы? Надо закидать их снегом, особенно там, где алеют капли крови. Или прежде заняться ранами? Для ран что нужно: трут или табак? А может, спросить доктора — уж он-то знает, как лечить раны от пуль. Но для этого надо пойти в город. А с чем пойдешь? Доктору деньги нужны.
Илинка опустилась на колени перед старым, источенным жучками сундуком, в котором хранилось ее девичье приданое, и стала перебирать пестрые тряпки. Нашла серебряную пряжку и золотую цепочку с семью золотыми червонцами. Достала нарядную безрукавку, ненадеванную со дня свадьбы. Зачем все это беречь? Шестерых сыновей родила Илинка, и всех ветром поразметало. Вот только один пришел, да и тот чуть живой. Был бы муж рядом — другое дело. Но он сейчас в тюрьме. Да разве он виноват, что передал сыновьям свою кровь, свое сердце и свою веру?
— Господи, боже мой, пресвятая богородица! За что ты жжешь мою душу огнем, почему и мне, несчастной, не пошлешь хоть каплю милости!
Мечется Илинка из угла в угол и сама с собой разговаривает. А котелок на огне булькает — когда поставила, и не помнит. По запаху слышит — уже готово. Налила Илинка горшок горячего супа и пошла. Следом послушно засеменил ослик, почуявший, видно, что надо поторапливаться. Людей по дороге не встретилось, никто ее не задержал.
Сын неподвижно лежал на соломе, так, как она его оставила, и от боли чуть не плакал. Но увидев мать, попытался улыбнуться.
— Мама...
— Что, сынок, болит?
— Какой я сон видел, мама! Будто я у Буденного... Отстегивает он свою шашку и подает мне... я беру ее в руки, а она вся горит-переливается. Точно луч это, а не шашка. Просто чудо какое-то! А он мне говорит: «Возьми этот луч и возвращайся к себе на родину. И запомни: он будет светиться только в таких руках, как твои. Луч этот может превратиться и в меч, и в шашку, и в солнечное тепло, от которого зависит жизнь на земле! Но смотри, береги его, чтобы враги этот волшебный луч у тебя не отняли!» И тут я полетел над землей... Видел Кремль... Видел Ленина... Мама, он жив!
— Жив, сыночек, жив, — перекрестилась Илинка, нутром почувствовав, где кончалось сновидение, а где воспаленный мозг сына пытался найти опору и силу.
— И когда летел я с этим лучом, видел всю Болгарию... На полях ни одного вола, а все машины, машины... Одна другой чудеснее! И люди поют...
— Все может быть, сынок, коли так богу будет угодно! — Надо бы заставить его замолчать, разговоры утомляют, а это опасно. Но, с другой стороны, пусть говорит: коли суждено ему выжить, такие слова только исцелят его. Господи, знает ли хоть одна мать, как преградить путь смерти?
— И наше село, мама, совсем, совсем переменилось. Дома новые, в окнах свет... Дети играют... На улицах автомашины... Только наш домишко такой же старый... Вхожу — ты встречаешь меня во дворе...
— Не надо больше, остановись! Сны разные бывают, сынок, одни сбываются, другие — нет. Давай лучше посмотрим твои раны. Ты мне ничем помочь не можешь, поэтому слушай и помалкивай! Сейчас укрою тебя потеплее, ты лежи и не двигайся, а то люди всякие бывают. Один вот, в Кременско, увидел, как кто-то в шалаше прячется, пошел в полицию и донес. Полицейские подожгли солому. А там была девушка, его же племянница и оказалась, вот как...
Люба? Ведь она из тех мест. Неужели она погибла? Антон вспомнил, как она стирала и чинила его куртку. А может быть, не она?
А мать все суетится. Постелить половики в угол? Там его будет не видно в темноте. Но человек не может камнем лежать и не двигаться. Постелить прямо на землю и закрыть его соломой... Нет, из дверей тянет. Да, следы! Их надо скорей закидать... но это успеется.
Она уложила сына, прижалась к нему щекой, и сердце ее заныло от жалости.
— Да, чуть не забыла!.. Так оставлять нельзя! Если рубашка прилипнет к ране, плохо дело.
И развязала Илинка сыновние раны. Снова перевязала их. И почувствовала сердцем матери — ему лучше. Тело стало теплее, это от силы, которая напирает изнутри. А в нем сейчас борются две силы: одна ее, материнская, другая чужая, свинцовая. Какая из них одолеет? Илинка не знала. Она может только верить и надеяться. Но в то же время она может все, потому что она — мать.
Женщина вышла из сарая. Теперь следы. А люди уже закопошились: кто за дровами, кто за соломой, кто овец гонит.
Она вернулась вся мокрая, запыхавшаяся. Присела возле сына, чтобы покормить его.
