— Видишь ли, Вова, — задумчиво произнес Ленька и уселся на подстилке, набивая трубку «зопокой» — смесью из махорки Зольде (зо), листьев Подлобану (по) и окурков из казино (ка).
— Видишь ли, Вова, не в том дело, что я не хочу. Я хочу! И делаю все, чтобы выбраться отсюда. Но я не верю, не могу себе представить, что буду свободным. Я теперь, как заводной волчок — пуст внутри. И это уже давно, с тех пор как погибла Клюква, — добавил он тише. — Я верчусь, пробую: может, так, может, этак? Может, это еще успею? Но чувствую, что вот-вот оборвется моя биография — незаконченная воровская поэма…
На первый взгляд дела у нас как будто налаживались. В лесах замысловатой конспирации подымалась настоящая больница… на курьих ножках. Но чем больше она разрасталась, тем ближе становилась катастрофа.
Рухнуло все в тот день, когда я выписал первого больного. У меня было уже более десятка выздоровевших. Скрывать их дольше я не мог, следовало выписать хотя бы одного, на пробу. Пришлось мне пойти в шрайбштубу за образцом такого рапорта, вызванного не смертью, а выздоровлением.
Мои слова поразили их, как удар молнии.
— Выздоровел? В этом бараке? Кто дал право? И что с ним теперь делать?
Побежал к лагеркомманданту.
Лагеркоммандант пришел в сопровождении доктора Подлобану (я не уверен, правильно ли я произношу эту фамилию, помню лишь, что она кончалась на «бану», а начиналась с «подло»).
Они молча обошли больных, лежавших на соломе вдоль стен. У одного из них заметили забинтованную грудь. Велели снять повязку.
— Пункция? — удивился Подлобану. — Вы делаете пункцию легких? Невероятно!
Они даже не спрашивали, откуда у меня лекарства, бинты, инструменты. Все было ясно без слов.
Подошли к столику. Подлобану выдвинул ящик и вытащил спрятанные в спешке шприц, ампулу глюкозы и стрихнина.
— Внутривенные впрыскивания? Для поддержания сердца? Вундербар! [58].
Лагеркоммандант взял у него шприц, со знанием дела осмотрел его и деликатно передал мне:
— Спрячь, гауптштурмфюрер Книдль понимает в этом больше. Он тебя проэкзаменует!
Он ушел — я уверен в этом — в полном восторге. Еще бы! Этот психологизирующий эсэсовец, этот гауптштурмфюрер, пренебрегающий им, обыкновенным лагеркоммандантом, наконец-то «психологически» сел в калошу. Не раскусил… Какой-то пленный, какой-то там лагерарцт оставил его в дураках! Такой провал, такой срам…
Я держал в руке шприц, как собственную смерть: вот приедет Книдль и произведет надо мной последний опыт — прикажет делать впрыскивания бензина, прикажет мне убивать моих больных!
Дни тянулись уныло. Барак замер в растерянности. Персонал знал: Владимир Лукич пропал. Владимир Лукич мучается перед казнью…
В один из таких гнетущих вечеров, когда я, Ленька и дядя Фрол лежали на нарах, в нашу клетушку, освещенную скудным светом «негодяя» (так мы называли керосиновый фитилек), ввалился Кичкайлло. Отдышавшись, он обвел всех нас взглядом и сказал:
— Ну, так завтра… Завтра я еду до лагергуту…
Поездка в лагергут, имение лагеря, давно уже была запланирована Ленькой как возможность побега. План был простой и верный, лишь бы только Кичкайлло справился…
— Кичкайлло, — спросил я, вставая, — уверен ли ты в себе? Хватит ли у тебя силы?
Вместо ответа на этакий детский лепет Кичкайлло только покачал головой:
— Эх, дохтур, дохтур! Фома неверующий…
Он заложил два пальца за пояс моих брюк и подбросил меня вверх, словно я весил несколько кило.
— Скольких ты можешь взять?
— Двоих.
— Нас здесь трое. Бросим жребий.
— Нечего бросать жребий, — ответил из угла дядя Фрол. — Дело ясное: взяли вас втроем, троим вам и мстить будут. Вам надо бежать вместе. Я остаюсь. Кто-нибудь ведь должен быть при больных… Не перебивай, Владимир Лукич! Сам знаешь, другого выхода нет. Беги. А будешь на свободной земле — напиши столярам в Борисов, что дядя Фрол не сплоховал…
Четвертое марта 1942 года. Никогда не забуду этой даты. Помнишь, какие стояли морозы?
Эти морозы доставили много неприятностей немецкой армии на Востоке, но каково же было таким, как мы, в лагере?
Все прошло гладко и просто, как побудка в бараке. Сразу после утренней переклички Ленька выскользнул из эсэсовского склада, неся под мышкой солидный мешок. На прощание, видишь ли, он слямзил заранее приготовленный комплект хирургических инструментов и солидную аптечку, — последний подарок мне, основной капитал будущей врачебной практики на воле, раздвинув две доски, он пробрался в сарай через заднюю стенку (Кичкайлло еще с вечера выломал доски, а потом приставил их для видимости).
Я же вошел в сарай через кухню № 1. Сначала я, как обычно, зашел к обершарфюреру Зольде, поболтал с ним о его простреле и инкассировал четверть кило колбасы, потом, выйдя с другой стороны барака через двери, которые были рядом с сараем, юркнул в сарай.
Вслед за мной туда вбежал Кичкайлло, забил днища моей и Ленькиной бочки и, сказав: «Держись, дохтур, через минуту абфар [59] зроблют!», ушел.
