На Еремке дедов твердый, заскорузлый полушубок. Голова обмотана шалью, на ногах валенки с подшивкой. Не по плечу Еремке одежа, тянет к земле. С трудом поднимает он голову вверх, где через дырья крыши видны зябкие звезды и месяц. За стеной пляшут песты, пыхтит пресс, там тепло, а не дает Еремке его тропа пойти и погреться.
Получили от отца письмо, где все подробно обсказано: деревня Медвежий Брод на реке Енисей, около села Казачинского, третья изба с краю, в два окошка, перед ними большая-большая береза. Посеял он немало, при урожае хватит на семью. И жених Маринке может скоро найтись: приезжают на поселение одинокие молодцы, и девок в Сибири по глухим местам им не хватает. Денег на дорогу и на подъем надо не меньше полуторы сотни, билет можно выправить переселенческий, дешевый.
Думает Еремка, как добыть денег, не может придумать.
«Избу и двор продать, сотни не дадут. И здесь жить — погибель».
Разлилась река Черный Ключ половодьем, две недели бушевала и урчала по лугам. Ждали все, какими выйдут луга, ждал и Еремка. В песке выглянула его луговина, в нынешний год песок дотянулся и до соседских участков. Горевал Еремка над луговиной, подошел Кошелев Захар, старик, хлопнул по плечу:
— С этой полосы, парень, не жди житья. Река как уж пойдет на какой берег сыпать, а какой точить — десять, двадцать лет и занимается этим. На моем веку не одного тебя она разорила. Одно тебе осталось — забирай пожитки и уходи, а то моли общество клин другой выделить, да не выйдет ничего, не согласятся, передел общий надо, а давность прошла, и земля у нас считается вроде как собственная. На поселенье со мной айда, отца ведь не скоро дождешься.
Дикая птица слеталась на Черный Ключ, по камышам и перелескам выводила птенцов. Запылились дороги по буграм, и вечером на заре будто огонь клубился и прыгал по ним. Переселенцы собирались в отъезд, а Еремка все гонял Лысанку. Мать и Маринка исхудали на поденщине у богатых соседей, зарабатывая деньги на дорогу. Они обе тосковали по новому месту и житью, по новой избе в далекой Сибири, по большой березе перед окнами.
В троицын день деревня вся зеленая. На воротах, по заборам, в избах береза, посередь деревни хоровод вкруг молодой пушистой березки. Девки в новых нарядах, в ярких лентах, Маринка в старом, поношенном. Поет девка кукушкой, глушит горе. Старики и старухи под черемухами на лужках. Еремка среди них, не тянет его к ребятам — забота.
Выходит на улицу Авдей Сазонтов со стулом, садится и гладит сытое брюхо. Доволен жизнью, наживает деньги на войне, на чужом горе. Поставляет он на армию муку, мясо, валенки за дорогую цену, а товар — последний сорт. И сына по этому случаю от призыва освободил, на учете при отце оставили.
Давно задумал Еремка, да все не осмелится подойти к Сазонтову, дрожь берет. Сегодня надо обязательно поговорить. На днях уезжают переселенцы, отстать от них, — сгинешь.
— Авдей Иванович… — Еремка говорит тихонько, несмело.
— Чей ты, чаво надо? — не строг Сазонтов, волосы парню погладил.
— Лысанку твоего гоняю.
— А, на семечки, что ли, надо?
— Нет… поговорить по делу.
— По делу… Что же, айда в горницу.
Уходит Еремка со своим хозяином. Шепчутся старики, качают головами: смелок парень, к самому купчине подошел.
— Авдей Иваныч, купи стройку, в Сибирь двинемся, — просит Еремка.
— Чай, не твое это дело, а материно.
— Мамка согласна, я кликну ее… да меня возьми гонять Лысанку хоть на год, хоть больше и дай денег…
— Больно ведь мало ты стоишь.
— Всего полторы сотни надо. Тридцать рублей есть.
Долго думает купчина.
— Ну ладно, до полуторы сотни я доплачу. Беру за это твою стройку, и сам ты ко мне в работники на три года. Мать-то согласится?
— Не знаю… — Рад Еремка, что семья поедет в новые места, и страшно ему быть три года работником у Сазонтова. — Я скажу, что останусь на год…
— Обманешь ее? Ну, как хочешь, а мне три года отработай, и шабаш.
Заикнулся Еремка, что долго очень, но Сазонтов обрезал его:
— Вижу, расчетлив ты. Поищи у другого, если со мной не подходит. Ты прикинь — теперь свое ешь, а мать уедет, ко мне ведь на хлеба пойдешь. Потом деньги все сразу даю тебе за три года, а ежели ты через месяц умрешь. Видишь, чем я рискую. Для твоей бедности только делаю. Согласен? Кличь мать!
Поздним вечером вышли мать и Еремка от Сазонтова, у матери за пазухой лежала сотенная и две красных. Еремка отозвал Маринку и рассказал ей, что деньги на дорогу добыты сполна. Побежала девка в хоровод прощаться:
— Прощайте, девоньки! Еду в Сибирь. Сегодня последний раз играем.
Удержали девки Маринку и гуляли до утра по широким лугам в желтых цветах, сидели над рекой в тумане. Всю ночь смеялись и пели под гармонь. Мать не спала, слышала песни, веселье, Маринкины проводы — горевала, что Еремка остается у чужих людей. Еремка не спал, закутался в армяк и плакал, что три года ему придется гонять Лысанку, не знать отдыха, жить одному.
Зато Авдей Сазонтов заснул крепко и счастливо. Он сделал сегодня выгодное дело — Еремкина стройка стоит близ сотни рублей да к этому погоняла на три года.
