Рассказал одному, что пришел с партизанской стороны, рассказал другому и по изменившимся голосам понял, какую принес им радость, какую воскресил в них надежду. И рассказал-то почти ничего, только обмолвился, а людей точно захлестнула волна нового, свежего воздуха. У них даже переменилось дыхание. Обмолвка пошла дальше и скоро опередила Луку. Он еще сомневался, навестить или не стоит дорожного мастера Громадина, а тот сам приехал за ним, и даже на машине. Громадин и при немцах по-прежнему работал дорожным мастером, в его руках было несколько машин. Они возили на дорогу песок, гравий, лес.
— А почему ты, Лука, обижаешь меня? Почему не хочешь проведать мой колодец? — говорил Громадин, стараясь маленькой, не по фамилии, рукой обхватить широченную руку Луки. — Встречаю Одинцова, встречаю Мешкова (это были те, кому Лука доверил свою обмолвку) — говорят: Лука в гостях был. Приказываю хозяйке кипятить самовар — Лука придет. А тебя нет и нет. Ну, поехали!
На столе у Громадина действительно шумел самовар. За столом сидели хозяйка, Одинцов с Мешковым и дочь, студентка Женя. Лука помнил ее. Когда он рыл Громадину колодец, ей было лет семнадцать, и была она такая красивая, что при виде ее Луку охватывала несказанная печаль: «Ох, не на радость уродилась ты! Вражда, зависть, любовь, ревность стиснут тебя, как тенета».
Лука догадывался, зачем привез его Громадин. Не зря тут были Мешков с Одинцовым. Это было ручательством, что Громадин хоть и служит у немцев, а человек надежный, его можно не бояться.
Лука и не боялся. Что пришел из партизанской земли, про это даже немцы знали, а других тайн пока никаких не открыл. Скорее всего, другие боялись его. В радостных и ласковых словах, какие говорили ему, в нетерпеливых, сбивчивых расспросах явно сквозила робость.
— И… и как же там, у партизан? — спросил Громадин, заикаясь, и тут же оговорился: — Простите, я хотел спросить не о партизанах, а как там вообще народ живет.
Лука охотно рассказывал о ваничах. Приезд немцев. Переселение в лес. Сколько у них всякого добра.
— А немцы совсем другое пишут. — Громадин достал из кармана листовку. — Вот сегодня разбрасывали по деревням, по дорогам. Я зачитаю.
В листовке писалось, что партизаны от голода поедают друг друга. Кому удалось спастись от съедения, бегут, как дикие звери, прямо на немецкие штыки. На днях слепой старик с маленькой девочкой выбежали на заставу. Вместо хлеба у них были камни, и они грызли их так, что крошились зубы.
При чтении Лука оживился, все похмыкивал, поддакивал, а как только Громадин закончил, сказал с некоторым торжеством:
— Я про слепца с девочкой и поболе того знаю. Анка, внучка, подай-ка мою суму, а вы, хозяюшка, освободите уголок стола, — и опорожнил суму на стол. — Вот они, камешки-сухарики. Можно сказать — наиглавнейший мой поводырь. Ты, внучка, не обижайся: правда ведь, без сухариков нам не пройти бы через немецкую заставу.
Рассказ о немецкой заставе всех развеселил.
— Так вот кто этот умирающий от голоду партизан — наш дорогой гость. Ха-ха! — пожимая Луке руку, бойко говорил Громадин. — И почему это партизаны перекушали друг друга, всех двуногих иноходцев переловили, а слепого старика и семилетнюю девочку упустили. Ваше особое счастье, поздравляю! — Он разорвал немецкую листовку.
Веселье быстро перешло в глубокое уныние. Все, хотя были и здоровые, и сильные, и красивые, с завистью посмотрели на слепого Луку. Счастливый, он может пойти туда.
За воротами вдруг послышалась немецкая брань. Хозяин с хозяйкой вскочили из-за стола как ужаленные.
— Это Ганс Фриче, — сказал Громадин с отчаянием и злобой. — Жена! Нет-нет, ты останься с гостями, ты устрой их. Женя, дочь, выйди к нему!
Брань раздалась ближе, со двора. Женя закрыла уши ладонями и решительно седа рядом с Лукой:
— Папа, делайте как хотите, а я ни слышать, ни видеть его не могу!
Со страхом и торопливостью забитого мальчишки старший дорожный мастер Громадин одернул пиджачок, поскреб ногтем рукав, где было заметное пятнышко, и выбежал на крик Ганса Фриче.
Немецкий лейтенант Фриче распекал Громадина. Дороги никуда не годятся. На них только ломать ноги да разбивать черепа. Вот сегодня его конь опять споткнулся, и такой великолепный наездник, как Ганс Фриче, едва не вылетел из седла. Вместо того чтобы следить за дорогами, Громадин валяется на постели. Видно, что лежал прямо в пиджаке. Весь в пуху, в жирных пятнах. Грязная сонная свинья. Кроватный клоп. Дармоед.
Мешков с Одинцовым, помощники Громадина по дорожному делу, переглянулись и встали.
— Мы пойдем.
— Да, лучше уйти, — согласилась хозяйка и выпустила их через терраску в сад. Потом окликнула дочь и спросила знаками, как же быть с Лукой.
Женя налила Луке и Анке по новому стакану чая:
— Кушайте!
— А если Ганс… — заикнулась мать.
— Не придет. В шею вытолкаю. — Женя склонилась к Луке. — Кушай, дедушка. До меня не уходите. Ладно? Я скоро… — и вышла.
Голос Ганса Фриче оборвался. Его заменил голос Жени, не певучий, а сухой, отрывистый:
