— Для чего же? Хорониться за ними?! Отошло время, на улицу, на люди выходить надо.
— Разгильдяйничать?
— Революцию делать.
Мужик фыркнул и свернул на покос. Ерошка зашел к председателю сельсовета Шумкову, который переписывал в книгу протоколы деревенских собраний. Он был не местный, а присланный из завода, своего хозяйства, дома в Хохловке не имел, проживал при сельсовете и усиленно занимался всякой писаниной.
— Я Ерошка. Здесь, в Хохловке буду жить, — доложился парень.
— Здешний, приезжий?
— Здешний.
— Ну, и живи, — согласился Шумков.
— Революции я у вас не вижу.
— У меня? — спросил Шумков.
— В деревне.
— Как это — революции не видишь?
— Да, да. Красного лоскута по всей деревне нет. Ни клуба, ни читальни, ни одного плаката. А заборы — у какие!..
— Да, пожалуй, не видно. Народ здесь — пень. По лесам скиты, там разные святые братцы.
— Шевелить надо.
— Шевелил я, пробовал, говорил, агитировал… Легче Денежкин камень свернуть, чем Хохловку. Считается самой отсталой.
— Вот попробуем.
— Ничего не выйдет.
— А може, выйдет.
— Учительница спектакль ставила, кроме ребятишек, никого не было. А взрослые многие после этого перестали кланяться ей.
— Ребята были — и то хорошо. Вот с ними и развернем работу. Не ждать надо революцию, а вгонять.
Разговорились. Шумков рассказал, как он воевал сперва против немцев, потом против белогвардейцев, потерял там левую ногу, вместо нее приобрел костыль и теперь годится только на сидячую работу. Ерошка рассказал, как славно жилось ему у красноармейцев, но это тянулось недолго: осенью красноармейцы сдали его в детский дом, чтобы учился.
Ерошка немного побыл в детдоме, потом убежал беспризорничать, добрался до Москвы, там его поймали и определили в другой детдом. Опять учился, еще убегал, снова ловили и определяли в детдома. Теперь он вполне может поступить на завод: годами вышел и грамоты приобрел достаточно.
— Товарищ Шумков, скажу вам, не хотел я сюда, в Хохловку, обижали меня здесь сильно. Думал я поглядеть на нее с Денежкина камня и — своей дорогой… Да вот зашел и, пожалуй, не скоро уйду. На Урал приехал, чтоб в завод поступить и мастерство хорошее изучить, да привычка дурацкая на родину потянула. Зашел и уйти не могу, — пожаловался Ерошка. — Не могу я спокойным быть, когда вижу, что революции нет аль глохнет она. В Москве я жил и нагляделся, думал и у вас здесь честь честью, все выполнено: клуб, читальня, спектакли, плакаты, пионеры, агитация. А здесь заборы и псы. Не доберешься до человека, пес съест.
— Верно, верно. В ином доме напоят тебя, накормят… Ты за ворота, а они посуду об стенку — поганая. Вот как человека ненавидят!
— Меры надо! — горячился Ерошка.
— Какие?
— Жесткие. Я заставлю их кое-что поглядеть, понюхать.
— Поосторожней, лишнего не натвори!
Ерошка познакомился с учительницей. Жаловалась и она:
— Остригла я себе волосы, и меня высмеяли, как встретят, так: «Что же это ты, Анна Петровна, штаны-то не надела, уж одно к одному бы». Вот так к каждому пустяку привязываются, за всем следят; не пройдет ни одной ночи, чтоб за окном не стояли, не высматривали, что я делаю. Я готова убежать куда угодно.
— Мы покажем им, — пообещал Ерошка. — Я знаю, куда ударять надо.
Еще дня два походил Ерошка по Хохловке, курил открыто, не крестился на иконы и говорил, что надо тряхнуть деревню.
Когда он проходил по старообрядческому концу, матери кричали ребятам:
— Домой, идите домой!.. Не водитесь с ним, с этим! — и поспешно закрывали окна, чтобы в избу не попал дым Ерошкиной папироски.
А ребята не слушались матерей и водились с Ерошкой. Им нравилась его смелость, его рассказы про Москву.
На первых порах Ерошка решил действовать в одиночку, а председателя Шумкова, кооператора Гульбина и учительницу привлечь позднее.
«Сначала кадило раздую, расшевелю, там и помощники найдутся».
Ерошка — грамотей, научился в детском доме, и передовой человек. Без газет, без книжек не живет. В мешке у него несколько старых номеров «Правды», справочник комсомольца и с дюжину брошюрок. Неоценимую службу несет справочник комсомольца: в нем есть все, как в календаре, а главное — указаны революционные праздники, важнейшие даты и приложены к ним лозунги.
Открыл Ерошка справочник и долго думал над ним. А думал он, как расшевелить Хохловку, задеть всех, чтобы забегали, зашумели.
«Если митинг, собранье, — не пойдут, не станут слушать. Спектакль скоро не сообразишь, да и толку от него?.. Э, штука, это будет штука!» Ерошка решил выпустить стенную газету.
Вечером он прошелся по Хохловке, внимательно оглядывая дома и заборы. Во дворах гавкали псы.
«Нелегко будет, — сокрушался Ерошка, — нелегко…»
Вернулся и спросил у тетушки Серафимы:
— Нет ли у тебя костей либо мяса какого-нибудь? Сойдет и тухлое.
— Зачем тебе?
— Надо.
— Выдумал! Слава про тебя какая идет, знаешь?
— Не интересно и не хочу знать.
— В дом тебя никто не пустит.
— Пустят, у меня уже друзья есть.
— Кто это?
— Ребята.
— А старики-то — ух как недовольны!
— Да чего во мне плохого? Курю — это пустяки.
— Не это… У председателя что ты говорил, все ведь знают.
— И правду говорил… Есть, что ли, кости-то?
